Чтение онлайн

Соломин говорит добродушно, но это его добродушие подкручивает Кармен еще больше, чем сами ответы.

– Что значит - плохо?
– недобрый огонь начинает плясать в ее глазах, и она хватается за сигарету.

– Какой-то странный у нас разговор, - искренне недоумеваю я, чувствуя тайну, и беру бутылку чтобы налить.

– Ладно, молодежь, - начинает подниматься с кресла дед.
– Пойду-ка я заночую. А вы гуляйте. Мешать не будете, - и нетвердой походкой направляется к деревянной стене-гармошке, отделяющей спальню от гостиной.

Водка, легшая на старые дрожжи, делает походку старика еще более неуверенной. Он с трудом сжимает "гармошку", чтобы пройти к постели, и я поднимаюсь помочь.

– Ничего, Андрюша, я сам, - кивает Соломин и захлопывает створку прямо перед моим носом.

– Ты чего это на деда наехала?
– возмущенно набрасываюсь на Кармен.

Рука Анны с зажатой в пальцах сигаретой дрожит. Я вижу, что Кармен волнуется, но не могу понять - почему?

– Сходил бы ты лучше за кассетой в киоск, - наводит на меня Анна прицел черных своих глаз.
– А то праздника что-то нет.

– Какая кассета?! Дед спать лег. Мешать будем.

– Не будем, - настойчиво, будто сдерживая какую-то темную силу, говорит Анна.
– Сходи. Умоляю!
– и с остервенением давит в пепельнице окурок.

Выходя из номера, я оглядываюсь. Анна сидит на диване, выпрямив спину и уперев невидящий взгляд в стену-гармошку, скрывающую Соломина.

В коридоре нос к носу сталкиваюсь с рыжим Прокуратором.

– Ты чего здесь? Подслушиваешь?

– Нет, что ты!
– растерянно моргает Олег.
– Я, понимаешь, тут с народом поговорил... Оказывается, твой шеф - такой большой человек! Его тут многие знают.
– От Прокуратора несет перегаром, и я стараюсь дышать ртом.

– Ну, и чего ты хочешь, - я начинаю раздражаться, - засвидетельствовать ему свое почтение?

– Ну да. Решил извиниться за свое поведение. А то еще нажалуется. Тогда мне кранты. Говорят, его даже в Кремле знают и уважают... А с пистолетом, старичок, я решил так: скажу, что потерял в бою, а взамен привезу трофейный - пусть примут на баланс...

Пока он это говорит, я начинаю звереть.

– Да затрахал ты уже со своим пистолетом! Два часа ночи!
– я перехожу на громкий шепот, чтобы не сорваться и не перебудить постояльцев гостиницы и дежурную.

Договорить не успеваю. Из соломинского номера выскакивает Кармен и, уткнувшись с разбега в мою спину, вскрикивает: "Ой! Вы чего тут?"

– Беседуем, - теперь смущается уже Олег.

– А я это... в ванную сбегаю, - говорит Анна и, чуть замешкавшись, направляется в мой номер.

Мы с Прокуратором провожаем ее взглядами...

– Олег, иди спать!
– вздыхаю я наконец.
– Завтра извинишься перед дедом.

Завтра и поговорим об оружии.

– Понял, понял, понял, - кивает в такт словам следователь и уходит.

Я не двигаюсь с места, пока Олег не ныряет в свои апартаменты.

XI

Кассету я добываю долго. Уже полтретьего ночи. Киоск закрыт. Но в вестибюле бурлит жизнь. Вояки и милиция бодрствуют. Два знакомых омоновца помогают мне найти вахтершу тетю Гулю, которая подменяет киоскершу. Тетя Гуля в конце концов находит ключи от киоска и выкладывает передо мной товар. Я выбираю пару кассет с испанскими народными песнями и отрывками из опер и балетов. Вся эта музыкальная операция длится долго, и в моей душе нарастает тревога.

На свой пятый этаж взлетаю по лестнице, не дождавшись лифта. Комната пуста.

И сердце мое замирает. Через какое-то мгновенье обнаруживаю, что стена-ширма приоткрыта и в широкую щель видна спальня Соломина. Подхожу ближе и каменею...

Поставив ногу в черном сапоге на дедову постель, над Соломиным нависает Кармен. Как черно-красная туча. В правой руке ее - пистолет. Рука дрожит от напряжения.

– Ты хочешь убить меня, деточка?
– слышу я спокойный старческий голос, и наконец срываюсь с места.

– Не смей!
– кричу на бегу и напираю плечом на сдвигающуюся стену. Маньячка!
– И со всего размаха бью ее по лицу ладонью.

Анна боком падает на пол и переворачивается на спину. Я хватаю ее за ноги и выволакиваю из спальни. Красный свитер задирается, обнажая упругий смуглый живот.

– Пусти!
– она дергает ногами и цепляется руками за палас.

– Дай сюда пушку!

– На!
– взвизгивает Кармен и бросает пистолет куда-то в угол.

– Дура!
– вздыхаю я, подняв оружие, и в изнеможении падаю в кресло.

Кармен продолжает лежать на полу, широко раскинув руки от внезапно нахлынувшего бессилия. Ноги ее вытянуты в струнку. Лицо обращено к потолку. Она похожа на крест.

– Человеку моего положения, - ворчит в спальне дед, - неприлично помирать в постели. Желательно - на боевом посту.

Я вижу, как он спускает с кровати на коврик сухонькие белые ноги и натягивает носки. Он крепит их подтяжечками с резинками, чтоб не морщились, и медленно поднимает свое дряхлое тело во весь рост.

– Некрасиво кончать жизнь в одном исподнем, - бормочет старик и надевает брюки.

Анна недвижно лежит на полу как распятие, и грудкее высоко вздымается.

Я наливаю себе полстакана водки и выпиваю залпом. В голове начинает звенеть, и последняя фраза выходящего из спальни Соломина тонет в гуле колоколов моей контузии. Только по его жестам, спустя какое-то время я начинаю понимать, что он тоже хочет выпить и просит меня налить. Движения мои заторможены, сознание тоже.

Дед опустошает полную рюмку и опускается в кресло. Он в рубашке, перетянутой подтяжками, но без галстука.

– ...Знаете, неприятно, когда на тебя мертвого кто-то потом вынужден портки натягивать, - доходит наконец до меня его тихая безмятежная речь: Есть один анекдот про цензора. Встречаются спустя много лет два бывших одноклассника.

"Пойдем, покажу, где я работаю", - приглашает один. Пошли. И приходят в Главлит.

"Ты что, цензор?" - удивляется приятель. "Да".
– "А почему у тебя на стене портрет Пушкина, а не Ленина?" - "Пушкин - наш человек, - отвечает цензор.
– У него есть строка, ставшая нашим девизом. Не помнишь разве? "Души (и цензор сжимает кулак на воображаемом горле) прекрасные порывы!".