Чтение онлайн

– Я уже не знаю, что и думать, - безнадежно машу рукой.

– Нет, подожди, - вскидывает плечи Кармен.
– Куртку он мою обшарил, я вся - вот, на виду. У меня что - такое вымя, что пистолет может затеряться?
– и Анна прижимает ладони к своей груди.
– Где я еще могу спрятать оружие?.. Я сказала ясно и четко: пистолет в мусорном ведре. Если его там нет, то это не мои проблемы!

– И не мои.

– Ладно, проехали, - спускает пар Анна и устало садится рядом, окатив меня волной своих резковатых духов.

Мы долго молчим. Кармен курит, уставившись в голую стену, и думает о своем.

Я подхожу к окну и прячу руки в карманы. Они налились зудом и готовы схватить Анну в охапку...

– Чего сидим?
– устало роняет Кармен - Пошли к твоему замшелому камню истории - разбередим его усталое сердце и добавим свежей крови.

– Пошли, - соглашаюсь я и вздыхаю, чуя скандал.

X

Негромко стучу в дверь и слышу неспешные шаги старого человека. Замок щелкает, и перед нами возникает одутловатое лицо Виктора Алексеевича с лиловыми щеками. Он при полном параде: в костюме-тройке и свежей рубашке.

– Ребята, вы что, смерти моей хотите? Больше часа прошло. У меня сейчас сердце остановится, - и Соломин отступает в сторону.
– Прошу к нашему шалашу!

Анна входит первой, щекоча старые ноздри шефа ароматом своих духов.

– Хотя я понимаю: дело молодое, - еле заметно улыбается дед, среагировав на запах и парад-алле Кармен в черно-красных тонах.
– Спасибо, что уважили старика и до утра не задержались!

– Ваше превосходительство, - картинно кланяюсь я и в пакете звякают бутылки, - задержались в связи с разгоревшейся дискуссией о путях спасения отечественной литературы.

– Боже, какие благородные помыслы и высокие страсти вас обуревают! закрывая дверь, ворчит Соломин.
– Вот кто, оказывается, бережет Родину и ее нетленный дух.

– Да, - подыгрываю я, - нам, молодым, предстоит продолжить дело отцов и дедов: возродить Россию, поднять ее с колен.

– Кто-то поднимает Россию с колен, а кто-то пристраивается к ней сзади...

Пардон, мадам! Невзначай вырвалось, - виновато зыркает шеф на Анну и идет к холодильнику.
– Ребята, не стесняйтесь, берите здесь все: курицу, салат... Грузите на стол. А я присяду, с вашего позволения. Что-то мотор барахлит.

Кармен с независимым видом оглядывает большую комнату, останавливая взгляд на широком диване черной кожи, глубоких креслах, низком стеклянном столе, темно-сером паласе, вертикальных белых жалюзи, разглядывает деревянную раздвижную стену-гармошку, отделяющую спальню... Внимательно все осмотрев, она с поразившей меня проворностью бросается к холодильнику. Пока я расставляю бутылки, она сервирует стол и искоса поглядывает на Соломина.

– Виктор Алексеевич, вы бы хоть пиджак сняли и галстук ослабили, наконец говорит она вкрадчиво.
– У вас здесь накурено, дышать нечем. Тут и молодому да здоровому дурно станет.

– Анечка, деточка, все равно когда-нибудь помирать, - задыхаясь, отвечает дед.
– Так лучше уж при полном параде, чем в домашнем халате и шлепанцах. Тем более - дама в гостях.

– Вот они, люди сталинского закала!
– хоть и с иронией, но искренне произношу я за столом.
– Старая школа!

– А это правда, что вы потомственный дворянин?
– препарирует деда Кармен.
– Мне Андрей сказал.

– Вот болтун, - улыбается Соломин.
– Правда, Аня, правда.

– И как это вас советская власть до генерала довела и на державный Олимп пустила при таком сомнительном происхождении?
– продолжает резвиться Кармен.

– А советская власть, деточка, была не такая дура, как о ней в последнее время судачат, - и Соломин поворачивается ко мне.
– Дай-ка мне, голубчик, сигаретку...

Нет, у меня свои, ты же знаешь... На телевизоре вон лежат... Спасибо!

– Тут я могу с вами поспорить. У этой власти были серьезные помутнения ума, - не сдается Анна.

– Это не помутнения, - спокойно отбивается Соломин, окутываясь дымом. Это просто издержки переходного возраста. У государства, как и у человека, есть свое детство, отрочество, зрелость, старость...

– И смерть, - радостно ставит точку Кармен, сияя глазами в мою сторону.

– К сожалению, - соглашается Соломин.

– Ну что это за разговоры за столом, - встреваю, боясь развития темы, и наполняю рюмки и стаканы.
– Прошу! Ваш тост, Виктор Алексеевич.

– Что ж, друзья, - тяжело встает мой шеф, - стол наш хоть и не богат яствами, не в этом его достоинство. Я за свою долгую жизнь за разными столами сиживал и множество блюд и напитков вкусил. И знаете, абсолютное большинство этих застолий не помню. Что ели, что пили, и даже что говорили...

Анна под столом бьет меня по коленке, и я понимаю, о чем она подумала. Ей хочется вставить: "Не помните, потому что, видимо, нажирались вусмерть".

– И не потому не помню, что сознание терял от возлияний, - наносит превентивный удар дед, - я раньше крепок был. Это теперь ослабел, на старости лет. Дело в том, что застолья наши удивительно однообразны и похожи... до неузнаваемости...

Теперь уже я толкаю коленкой ногу Анны: оцени, мол, парадокс! Но Кармен даже бровью не ведет.

– ...Будь то пикник на природе или банкет в ресторане. Я уж про ночные бдения на кухнях не говорю... А вот один юбилей почему-то не забывается. Сам не знаю, почему, - Соломин кашляет, и в груди его хрипит.
– Так вот, Константин Симонов праздновал какую-то годовщину. Помню, сервировка стола была любопытная. Из напитков - только водка и сухое вино. А из закусок жареная индейка и овощи а-ля натюрель, ножом почти не тронутые, даже зеленый лук целиком. Вот и все убранство...

– Может, поскупился?
– вставляет шпильку Анна.

– Ну, что вы, деточка, - спокойно реагирует старик, сверкнув стеклами очков.
– Есть случаи, когда даже Плюшкины раскошеливаются. Да Костя и не был жмотом. Он войну прошел, в окопах жил. Грех его в этом подозревать... И люди, кстати, на банкете были приличные: офицеры-фронтовики, писатели с даром Божьим. Не было дам экзальтированных, прочей публики окололитературной. Разговор хороший никто не портил... Впрочем, что-то я увлекся. Мемуары прямо. Так вот, друзья, давайте выпьем за то, чтобы наше позднее застолье...