Чтение онлайн

Я смотрю на часы: половина второго ночи!

– ...осталось у нас в памяти надолго как светлая страничка нашей жизни. Дай Бог, - дед тянется с рюмкой через стол, сверкнув запонкой. Мы с Анной вскакиваем с дивана.

– Между первой и второй - чтоб даже пуля не пролетела, - тороплюсь я наливать стаканы и поворачиваюсь к Анне.
– Ты не хочешь вина?

– Раз уж водку пить начала, то смешивать не буду, - резко говорит Кармен, и я вспоминаю, что она еще после драки с рыжим Олегом хлопнула грамм сто пятьдесят.

– Знаете, Аннушка, вы как-то не сочетаетесь с водкой, - роняет из кресла Соломин.
– Вам красное вино к лицу.

– Наверное. Мне многое к лицу, как всякому подлецу, - красное вино, красная кровь, серебряный стилет и черный крест в изголовье, - глаза Кармен лихорадочно блестят.

– Боже мой!
– вздыхает Виктор Алексеевич.
– Вы, часом, стихов не пишете?

– Нет, - отрезает Анна.
– Я пишу суровую прозу.

– Да-да, вы говорили, - задумывается дед и снова поднимает рюмку. Тогда давайте выпьем за поэзию жизни, а то в ней в последнее время слишком много суровой прозы!

Мы снова чокаемся. Соломин откидывается на спинку кресла, и щеки его розовеют.

– Водка - она сродни лекарству, тот же яд. В малых дозах лечит. В больших - калечит, - начинает новое повествование Соломин.
– И многих губит, поскольку о дозах понятия расплывчатые. Помню, прихожу в "Новый мир", - редактором был тогда Александр Трифонович Твардовский - что-то нужно было уладить...

– А Твардовский вам и говорит: "Здравствуй, Бенкендорф! Заходи!" - с кривой улыбкой перебивает Анна.

– Верно, - поднимает белые брови Соломин.
– Опять Андрей тебе выболтал?..

Было дело. Так вот, решили мы вопрос с Твардовским, а он и говорит: "Оставайся!

Сейчас редколлегия будет, выпьем..." Я ему в ответ: "Там в приемной уже Маша (жена)

дежурит. Ты в своем уме?" - "Не волнуйся, - улыбается.
– У нас тут все отработано".

Смотрю несут большой самовар, чашки с блюдцами, баранки... Расселись все за столом, и пошел разговор. И все это параллельно с чаепитием. Я даже не сразу заметил, что пар не идет. Потом уже все понял, когда чашку наполненную получил и принюхался. Коньяк был в самоваре... Сильно мы тогда напились на этой редколлегии.

Трифоныча так даже под руки вывели и домой повезли. Маша потом так ругалась... В общем, ничего хорошего... Просто национальное бедствие какое-то это пьянство. И я тоже в этом смысле грешный человек...

Повисает пауза.

– Слава Богу, легче стало, - говорит Соломин, кладя руку на свою вялую грудь.
– А то сегодня днем потрепали мне нервы... Много было говорено, а затем и выпито. А к вечеру пошел отходняк, как выражается Андрей. У меня сердце и придавило. Сейчас отпустит.

– Не жалеете вы себя, - с вызовом говорит Кармен, - все положили на алтарь Отечества.

– Кстати, об Отечестве, - сверкает очками дед, и я вижу его усталые выцветшие глаза.
– Ты пресс-релиз составил по итогам угасшего ноне дня?

– Так точно, Ваше превосходительство!
– отвечаю с наигранным задором. Ситуация в нашем неспокойном углу Отечества такова: обстреляны два блок-поста, подорвана на фугасе военная автомашина, трое раненых из Минобороны, двое - из МВД.

– Ох, кровью пахнет, - вставляет Анна с нездоровой радостью.

– Но в целом, - не сбиваюсь я, - обстановка в регионе - под контролем федеральных сил!

– Ну, и слава Богу!
– кивает дед и вздыхает, хрипя грудью.
– Но завтра утром все же загляни в Дом правительства и собери данные за неделю. Мало ли что еще наколобродят эти архаровцы!

– Все-то вы в трудах, все в заботах великих, - ёрничает хмелеющая Анна, и мы с дедом переглядываемся, недоумевая.

– Ладно, - поправляет Соломин галстук старческой желтой рукой. Наливайка, Андрей, по третьей.

– Святой боевой тост, - объявляет он маргинальной Анне, - пьется молча за тех, кого с нами нет, за убиенных, - и опрокидывает в рот рюмку.

– За убиенных, - повторяет она и пьет по-мужски, залпом.

В душе моей тает праздничный настрой. Я чувствую, как над столом повисает напряженность.

– Хотите, анекдот расскажу?
– собираю я в кулак остатки бодрости.

– Любопытно, - поощряет меня шеф и тянется к сигарете.

– Идет Иисус Христос по городу. Видит, толпа побивает камнями женщину, привязанную к позорному столбу. Иисус протискивается сквозь скопище людей, закрывает своим телом несчастную и говорит: "Кто из вас без греха - пусть первым бросит в меня камень!" Все затихают, задумываются... И вдруг откуда-то сбоку в Христа летит булыжник. Он потирает ушиб, вглядывается в толпу и, тяжело вздохнув, говорит: "Мама, ну сколько раз вас просить? Не вмешивайтесь в мои дела!".

Кармен хмыкает, а Соломин, выпустив изо рта струйку дыма, протяжно говорит:

– Да-а...

– Виктор Алексеевич!
– удивляюсь я его реакции.
– Так ведь никто не унижен:

ни Бог, ни Дева Мария. Просто тонко схвачено противоречие в Святом Писании.

– Так-то оно так, - вздыхает дед.
– Но все равно есть в нем некое скрытое богохульство... Какой-то одесско-еврейский анекдот. Это я вам как цензор говорю...

– А вы больше кто: цензор или антисемит - а, господин генерал?
– ехидно выпаливает Анна и гордо задирает свой многонациональный нос.

– У нас, деточка, - спокойно пускается в объяснения мой шеф, - у старых чиновников, антисемитизм был эдаким правилом хорошего тона. Но в глубине души абсолютное большинство антисемитами не являлись. Вот у меня, например, Исаак Бабель - один из любимейших писателей. Какой же я антисемит при таких вкусах?..

Манеры у нас были другими. Это как за столом: можно есть вилкой и ножом, а можно и руками. Суть процесса не меняется. Лишь бы куски изо рта друг у друга не вырывали.

– А сейчас, по-вашему, вырывают?
– не отстает Анна.

– Сейчас рвут, - грустно кивает Соломин.
– Мало того: животы друг дружке вспарывают, чтоб уже проглоченное вынуть.

– Страсти-то какие!
– восклицает Кармен.
– А разве лично вам не приходилось принимать решения - в рабочем порядке, так сказать, учитывая национальный признак?

– Господи, как ты мудрено сказала!
– вскидываюсь я.
– Вопрос - как на прессконференции.

– Аня хочет знать, зажимал ли я писателей-евреев, - дед выразительно смотрит на меня поверх очков.
– Если плохо писали, то зажимал.