Чтение онлайн

XII

– Согласитесь, в темноте яснее думается, - после долгой паузы тихо произносит Кармен.
– Я полюбила темноту в тюрьме. Никого и ничего не видеть вокруг - единственная радость там. И то редкая. Обычно - синее дежурное освещение...

– Давайте еще выпьем, - кашляя и хрипя грудью, предлагает Соломин.

– Темно. В стакан не попаду, - говорю извиняющимся тоном.

– Вот мужики пошли!
– смеется Кармен.
– В темноте дырку в стакане нащупать не могут!
– и озорство ее чуть разглаживает наши скукоженные души.

– А вы любили женщин, Виктор Алексеевич?
– меняет Кармен направление удара.

– Так я женат, Анечка, - ворочается в кресле Соломин.
– Уже тридцать лет со своей Светланой Павловной.

– Я не про женитьбу спрашиваю, а про любовь, - наседает Кармен, и слышно, как она удобнее устраивается на полу.

– А я по любви женился, - с достоинством отвечает дед.
– Разлюбил первую жену, развелся и со Светланой своей - в ЗАГС. Я в этих делах вранья не терплю...

Детей, правда, Бог не дал...

– И неужто у вас все всегда было по-честному, согласно норм коммунистической морали?
– провоцирует Кармен, и даже в темноте чувствуется ее ехидная улыбка.
– Слыхали лозунг: "Каждый мужчина имеет право на-лево"?

– Да, было однажды, в Китае, - сдается Соломин и кряхтит от смущения.

– Где-где?
– не скрывает удивления Анна.

– В Китае. Ты вот пошутила: "Наливай, сказал Чжоу Эньлай". А ведь я при нем как раз в Китае в командировке был - цензуру налаживал, систему охраны тайн в печати. Ну, товарищ Мао, конечно, стоял у руля. "Русский и китаец братья навек..."

– Расскажите, расскажите, - предвкушает удовольствие Кармен, не собираясь подниматься с пола.

– В общем, лет сорок назад это было. Вы с Андреем еще не родились. Так вот, после приезда в Пекин мне дали охранника из китайской службы госбезопасности - молодую девушку лет двадцати. Она в этой робе страшной из темного хэбэ. Впрочем, там все местные так одевались. Нищета... Ходила она за мной, как привязанная. Чуть ли не в туалетную кабинку сопровождала. Вечером в гостиницу возвращаюсь, у двери своего номера поблагодарил ее за помощь, пожелал спокойной ночи и запер за собой дверь. Слышу: возня у порога какая-то странная. Я дверь распахиваю, а моя охранница спать укладывается на полу в коридоре перед моим номером. Ну, - смущенно кашляет Соломин, - тут уж я ее, конечно, пожалел и... положил рядом с собой.

– И она все выполняла безропотно?
– удивляется Кармен.

– Как собака, - вздыхает Виктор Алексеевич.
– И это, кстати, меня так смутило, что наутро я обратился к китайским товарищам: освободите меня, дескать, от охраны, я в ней не нуждаюсь.

– Освободили?
– подаю голос и я.

– Не сразу. Пришлось долго объясняться. Да и девушка плакала, у нее могли быть неприятности. Так что я еще убеждал китайского гэбэшника, что моя телохранительница выполняла свои обязанности образцово, придумывал какие-то аргументы для своего отказа...

– Это грустная история, Виктор Алексеевич, - вздохнув и помолчав, подводит итог Кармен.
– У нас с вами своих неприятностей хватает... Повеселей ничего не было?

– Было, - опять начинает ворочаться в кресле мой шеф.

– Тогда меняйте пластинку!
– бодро командует Кармен.

– Я в Пекин, конечно, не в одиночку ехал. В поезде с ребятами сдружились и всю водку, которую с собой везли, по пути выпили. А в Китае тогда нищета была несусветная. В магазинах - шаром покати, все по карточкам. Только на черном рынке можно было кое-чем разжиться. В общем, пошли мы на рынок в ближайшее воскресенье за "горючим". Нашли какую-то дешевую водку и взяли по бутылке на нос... Вечером, как водится, выпили по-русски - все, что было - и спать разошлись...

Среди ночи просыпаюсь - сердце бухтит, как молот, из пор сочится пот какой-то едучий да вонючий, но главное - одеяло палаткой: женщину хочется - хоть волком вой. Еле до утра дожил...

– Так-так, - Кармен от нетерпения ворочается на полу.
– Андрей, дай-ка сигаретку!

Закуриваем все, дырявя темноту тремя веселыми огоньками.

– Утром с друзьями приходим на службу - мокрые от пота, взгляд потерянный, и штаны топорщатся. Начальник как увидел, сразу все понял (он там не первый год).

Водку, говорит, вчера пили китайскую? Пили - киваем. С тигром на этикетке? С тигром - отвечаем. Сколько выпили? По бутылке на нос признаемся. Начальник побледнел и за голову схватился. Да этот напиток, говорит, лишь максимум по пятьдесят граммов в неделю употреблять можно! И тут же придвигает к себе телефон и звонит какому-то своему приятелю. У тебя там, кричит в трубку, в сельхозкооперативе кубанские казачки масло давят из подсолнуха. Срочно пришли сюда - покрасивей да побоевей. У меня тут четыре охламона тигровой водки нажрались, того и гляди помрут от одиночества. Положил трубку, посмотрел на часы и говорит: приедут они к обеду, ждите в гостинице. Даю трое суток. Чтоб в пятницу утром были на службе, как штык!
– Раздухарившийся Соломин рассказывает бодро и весело.

Я слушаю своего шефа, открыв рот. Таких мемуаров, да и вообще подобного поведения я от него не ожидал.

– Верите ли, - продолжает опьяненный воспоминаниями и опьяневший от водки Соломин, - ни до, ни после никогда со мной такого не было. Да и с друзьями моими тоже. Трое суток мы из постелей не вылезали! На сон - всего пару часов, на еду - считанные минуты. Кстати, по распоряжению нашего руководителя продукты нам прямо в номера доставляли. Бедные были наши казачки! Дай им Бог здоровья, если живы!.. Ну, а в пятницу наше руководство сделало с нами почти то же, что и мы с казачками.

Соломин ставит точку в рассказе и шумно вздыхает от усталости.

– Восток - дело тонкое, - говорю я, улыбаясь во весь рот.

– Да-а, Виктор Алексеевич!
– удивленно произносит Кармен.
– Что развеселили, то развеселили... Вы сверкнули неожиданной гранью. Я начинаю вас любить. За это не грех и выпить. Наливай, Андрей!

Странно, но в ее голосе я особого веселья не чувствую.

– Анечка, детка, - голос у Соломина по-стариковски вздрагивает, как-то неловко мне... Не валяйся ты на полу! Сядь сюда, к нам. А то как на помойку выброшенная.

– А я, разлюбезный Виктор Алексеевич, и есть с помойки, - затвердевает у Кармен голос.
– Вы что, до сих пор этого не поняли?

– Нельзя так, голубушка, - ерзает в кресле дед.
– На душе как-то плохо у меня.

– Ну, душа ваша - сами с ней и управляйтесь, - рубит Кармен неожиданно низким голосом.

Мне начинает казаться, что в воздухе сгущается электричество.

– Прости ты меня, старого дурака! Я теперь тебя по гроб жизни не забуду, - в груди у Соломина что-то свистнуло.
– Только не лежи ты у моих ног живым укором, словно изгнанный и заплеванный ангел!