Чтение онлайн

Ну, и все в этом роде. Если бы Дорогуша исповедовался священнику, тот бы его на хрен придушил...

...На четвертое утро путь джипу перегородил валун. Когда охранники вышли, чтобы убрать препятствие, со всех сторон раздались дикие визги и выстрелы. Защитники мужественно разбежались кто куда.

Из-за холма вышли сущие по виду разбойники, один из них, невысокий и кругленький уродец торжественно произнес:

– Мария, вы спасены!

Переходящий кубок, рассудила Жанна про себя, и спросила вслух:

– Для чего?

– Для?
– Винни-пух замялся.
– От, от!

– Уже не тот ли вы человек, - проявила женщина проницательность, - которого Дорогуша так боится?

Жанна попала в точку, главарь разбойников воспарил и даже вытянулся. А после даже расплылся.

– Вообще-то мое имя Валентин.
– Представился он.
– Фамилия простая: Смирнов...
– Бандиты обступили Жанну-Марию со всех сторон, и она самим телом чувствовала восхищенные взгляды. Правда не оставляло подозрение, что на этом дурацком острове все играют в какую-то гибридную войнушку, и все это невзаправду. Толстяк продолжил: - Вам теперь совершенно нечего страшиться, расслабьтесь — и почувствуйте воздух свободы!..

Снова-здорово, для них эта свобода прям жупел... Пещера, являющаяся убежищем мятежников, обустроена под длительное проживание. Здесь были и женщины, и дети — все смотрели на Марию с улыбками адвентистов седьмого дня. Действительно, они живут дружной общиной, все делят по нужде каждого и стараются быть наравне друг с другом. Хотя, есть уборщики, стряпухи, огородники, швеи, всякая работа в этом сообществе уважаема и почетна. Хотя, воины все же — каста привилегированная. К своему главарю они относятся по-панибратски, Валентин и сам старается не подниматься выше других. Вот он сидит у костра — и распинается:

– ...Ну и что, что Балалаечник... Последний советский фильм, который я смотрел, называется «Собачье сердце». Там есть персонаж, Полиграф Полиграфыч Шариков. Он на балалайке играл. Виртуозно, между прочим! Точнее, не он, а тот музыкант, который озвучивал. Балалайка — инструмент божественный, волшебный.

– Да чего ж ты забросил свой инструмент?
– Запросто спрашивает один из бандитов, на вид — сущий головорез.

– Эх, Дима...
– Балалаечник на своем коньке и расположен к сантиментам.
– Вот ты был поэтом, лириком. Сейчас — пишется?

– Когда говорят пушки... впрочем, после войны — сразу за перо. Но кто сказал, что на войне музыки не надо? После жаркого сраженья песен хочется вдвойне.

– Вот, посмотри на мои пальцы.
– Балалаечник продемонстрировал всем жест «пальцы веером». Месяц струны не подергаешь — подушечки пальцев становятся нежными как у младенца. Я стану играть — пальцы в кровь. Во всем нужно упражнение. Да...

Каждый сидящий у костра представил свой излюбленный род упражнения и наступила театральная пауза, эдакая мизансцена. Жанна выбрала момент, чтобы задать прямой вопрос:

– Ну, признайтесь, Валентин, по честноку. Чего вы тут со мной все таскаетесь как с писаной торбой... вам женщин мало?

– Понимаете ли, Мария...

– А вдруг я — и не Мария вовсе.

– Теперь уже неважно. Человека зовут так, как он назвался. Наш остров когда-то населяло счастливое племя. Еще до того, как здесь поселилась основная масса выходцев с Большой Земли, на Потрясении поработали христианские проповедники. Они внушили аборигенами миф о том, что когда-нибудь к ним явится дева Мария и подарит им великую благодать...
– Да уж, прикинула Мария, начет «девы» они хватанули, но оспаривать все же не стану.
– ...На самом деле, - продолжал Винни-пух, - люди у нас хорошие. Сюда уезжали свободолюбивые личности, несогласные с царским режимом. Хотели построить новый мир — и всё такое. Миф о деве Марии поселенцы переняли у коренного населения, в сущности, смешавшись в нашем культурном котле. Мы здесь — язычники...

– Разве это плохо? Вы ведь верите в холмы, в реки, в небесные хляби.

– Может быть. Хотя раньше, еще до войны, верили в светлый разум и в то, что добрым будет. Но пришли силы, которые заставили людей возвеличить темную сторону и поверить в идолов. В том-то и беда, что Дорогуша на этой человеческой слабости сыграл.

– Так кто же такой — этот Фома?

– Который апостол?

– Да нет же: Кощей. Про апостола я в курсе – он неверующий был.

– При Советском Союзе они был начальником отдела кагэбэ. Уважаемый человек, семьянин, член Коммунистической партии. А потом... стоп! Признайтесь, Мария: Дорогуша вас впечатлил?

– В нем есть, конечно, демоническая сила. Но...
– Валентин о чем-то мучительно задумался, погрузившись в свое эго.
– Алё, там — на корме!

– Ах, простите... значит, так: при советской власти в кагэбе брали лучших, это факт. Ну, а там, в системе, они или оставались таковыми, или начинали везде и во всем искать происки врагов. Когда Дорогуша пришел к власти, у нас тут был настоящий бедлам. Он навел порядок, чего уж песню из слова выкиды… то есть, слово, коконечно, из песни. На ключевые посты Дорогуша посадил своих, гэбистов. И большинство из них продолжили поиски врагов. Они просто ничего другого не умели. Постепенно он их убрал, а сам превратился... как бы это помягче сказать-то... в посмёбище.

– Ничего не поняла.

– Это даже к лучшему.

– А кто же тогда — Тимофей?

– Тот, который на бывшем маяке завис? Он когда-то был вторым секретарем островкома компартии. Но одичал.

– Но ведь был и первый...

– Да партбосс стал первым президентом Потрясенской республики. Была у нас здесь такая. Но кончилось все скверно. Простите, не хочу об этом, у нас те лихие годы никто не желает вспоминать - тошно.

Уж куда лихее нынешних, подумала Мария. А вслух произнесла:

– Вы здесь все какие-то несчастные. Хотя, по большому счету и добрые внутри. Свалить бы из вашей этой потрясяшки.

– Уж не хотите ли вы, Мария, сказать...

Жанна заявила однозначно:

– И скажу. Я хочу в город, из которого я произошла. В Ленинград.

– Как же можно хотеть в город, которого нет?

– Но...

– Мы же здесь не в безвоздушном пространстве живем. То болото на Неве теперь именуется Санкт-Петербургом.

– Вы все же следите за новостями.

– А как без этого. Мария...
– В глазах Балалаечника блистал первобытный огонь.
– Зачем вам другой мир. Вам нравится участвовать в крысиных бегах за право обладания очередной ненужности, доставляет удовольствие зависть к чужим успехам, кайфово от пойла, которым вас там на Большой Земле кормят по эфиру… Вы оглядитесь!

Жанна осмотрела уродские мордовороты. Даже физиономии маленьких детей в этой мрачной пещере не несли печати цивилизованности и культуры. Быдло, тупое стадо орков. Из груди Марии само собой вырвалось:

– Да уж... у вас тут точно — остров Потрясения.

– Не более, чем в любом другом уголке Вселенной.

– Валентин...
– Жанна заговорила вкрадчиво.
– Вот вы весь такой положительный, практически Робин Гуд. Почему же за вас на острове — меньшинство?

– Хороший вопрос. Людей на самом деле парализовал страх. За свои семьи, за свое жалко добро, за будущее. Они там думают: путь уж лучше остается так, а ткнешь дерьмо — еще то амбрэ. Мы склонны считать, что так удобно, когда сильная власть, культ личности.