Чтение онлайн

У меня был доступ и к воспоминаниям владельца этого грузовика, и я помнил их как свои собственные: два дня назад папа — «Парк» в этом воспоминании — пришёл, потому что знал, где есть лось. Видел его дважды за прошедшую неделю. Дважды.

Это была не какая-нибудь здоровенная корова, говорил папа. Говорил Парк. Это был настоящий бык.

Забудь о мясе. Такие рога — Парк знал одного человека в городе, который взял бы полторы тысячи за них в бархате. Ружьё он уже одолжил, а бензопила у него была своя. Нужен только грузовик — засесть у поворота у маленького пруда, снять высококлассного лося, отпилить голову, сразу к тому человеку — рога завёрнуты в полиэтиленовые пакеты, чтобы бархат не высох и не облетел, пока доберётся.

Полторы тысячи, на двоих.

И грузовик вернёт с полным баком, даже.

Лёгкие деньги. Самые лёгкие.

Вот так, хотя я знал лучше, я снял квадратный ключ со связки, перебросил через стол, и не видел грузовика четыре дня. До вчера.

Он стоял у дороги, брошенный, уведённый с места.

Шатун через капот не торчал по-настоящему, но я быстро разобрался в сути дела.

На работу в тот день я не вернулся. И весь следующий день тоже.

Парк охотился на лося. Теперь я охотился на Парка.

Нашёл я его у угасающего костра — пивные банки выложены по кругу. Только по дороге к нему Парк стал папой. Не потому что он изменился. Потому что изменился я.

Я стоял в воде, смотрел на него как дух, поднявшийся из глубины.

Когда он поднял взгляд, он назвал моё имя: — Джуниор. — И ещё три раза, тише и тише: — Джуниор. Джуниор. Джуниор.

Каждый четвёртый человек на нашей резервации носит это имя, как будто один и тот же тупой человек пробует жизнь за жизнью, пока наконец не получится.

Всё равно этот Джуниор был сейчас я, а не тот, которому он одолжил грузовик. Может, потому что у нас одно имя, я мог вернуться, заселить его, быть им. Или может, у этой фигурки была такая суперсила — дать то единственное, что может спасти младшего брата.

Папа протянул мне своё пиво, я отшвырнул его прочь, ощутил эту новую силу, этот новый взрослый размах.

Прямо сейчас четырёхлетний я был в двадцати милях к югу и умирал от пневмонии — может, от того холода, в котором стоял сейчас этот я.

Есть правила, я знаю.

Незнание их не значит, что они к тебе не применяются.

Я не мог оторвать взгляд от него, от папы. Не только из этого нового роста, но вообще.

Это был папа, которого знала мама. Которого она любила. Которого считала вечным.

Он был ещё молодым. Тупым тоже — по одному только взгляду было видно, по его кривоватой ухмылке, — но он бы поумнел. Разобрался бы со всем этим. Вернулся бы домой, правда? Все его сёстры говорили маме: вернётся. Она только подождёт.

— Его там не было, мужик, — произнёс он, пожав плечами.

— Лося или грузовика? — должно быть, сказал я, поскольку услышал, как говорю это, хотя это был не мой голос.

— Третьей передачи, — ответил папа, всхлипнув смешком, и вот так я уже пересёк к нему прямо через мёртвый костёр, коленом — в лицо. Он откинулся назад из своего трухлявого раскладного кресла, и я пошёл за ним, рука — поршень, кулак — молот на конце.

Только папа даже не давал сдачи. Вот в чём дело. Он просто держал руки в стороны, говорил — это нормально, он заслужил, мой худший. Это было как будто... как будто он знал, кто внутри этого Джуниора. Как будто не мог дать сдачи — ведь это его сын. Как будто он знал, что заслуживает этого за то, чего ещё не сделал. Как будто знал, что я нырнул в раковину в миллях и годах отсюда, вынырнув на мелководье этого озера.

Не знаю, что он думал в конечном счёте. Не знаю, что он знал.

Только — мне надо было спасти Дино. Что бы это ни стоило.

Я оттолкнул папу изо всех сил, и он сел на мелководье, всё ещё посмеиваясь.

— Что ты... Что мы делаем, Джуниор, мужик? — произнёс он, стряхивая воду с кончиков пальцев, изо рта по груди тянулась кровь.

Я стоял перед ним, холодная вода плескалась у ног, и знал: это может закончиться сейчас. Что это должно было закончиться здесь. Это был всего лишь грузовик.

Но — может, именно так всегда и было, каждый раз, когда это случалось.

Из-за грузовика Джуниор просто дал бы ему взбучку, унижение.

Чтобы Дино был в безопасности, мне придётся зайти дальше.

Именно поэтому за это никого никогда не посадили. Именно поэтому Джуниор никогда никому об этом не рассказывал — даже тогдашней подружке.

Потому что он об этом не знал.

Не знал зачем.

Он ходил во сне.

Здесь было только двое людей на мелководье. Не трое. Я и папа. Я наконец вижу его таким, какой он есть, каким всегда хотел видеть, каким всегда мечтал видеть. И потом мне нужно идти вперёд, ударить его коленом достаточно сильно, чтобы за ним и над ним взметнулась струя крови.

Он падает в воду, и кровь расходится дальше.

И вот я уже на нём, колено в грудь, руки к лицу — толкаю назад, прижимаю под поверхность.

Это за то, что бросил нас. За то, что вернулся.

Я кричу прямо в верхний слой воды, а его глаза открыты в дюймах — волосы плавают вокруг, — и потом, в самом конце, он открывает рот, вдыхает то, что не может.

Я держу его там дольше, для надёжности. И после ещё дольше, прижимая к себе, — это, наверное, размытый образ, который другой Джуниор всё ещё помнит в острых кусках. Потом я отпускаю его, как плот, и снова и снова бью ладонью по поверхности воды, брызги хлещут по лицу всё больнее — но никогда достаточно больно.

Из-за спины, вокруг меня, наплывают иглы дикобраза, и перья, и пластиковый бисер.

Я отхожу от всего этого, и когда оглядываюсь —

— это пустая кухня, в милях и годах от тогда.

Но на полу там, где стоял папа, — вода.

Я подхожу ближе, потом мчусь мимо — уверенный, что туда, куда он отступил, это к комнате Дино, потому что ещё можно всё исправить, ещё не поздно.

Он — за задней дверью, деревянные ступени мокрые от его спотыкающихся следов. Он — лицом вниз на утоптанной земле, рука вытянута вперёд.

Вот что значит убить своего отца.

Вот что значит убить всё, чем мог бы быть твой отец, — если бы только мир не нашёл его и не сделал с ним своё.

— Не возвращайся, — сказал я ему, горло наполнялось слезами, как будто тонул и я тоже, и тут Дино уже стоял рядом со мной в ночной рубашке, лицо пустее, чем должно было быть. Даже если он не узнавал папу, всё равно — в четырёх футах от нас в земле лежал мёртвый человек в полном наряде фэнси-дансера.

Дино было всё равно.

— Один, два, три, четыре, — произнёс он, один угол рта улыбался.