Чтение онлайн

Там, в самой глубине, лежал короткий маленький револьвер.

Я держал его с изумлением, осторожно следя, куда направлен ствол, потом снова посмотрел на входную дверь. И прошёл в дом через заднюю, снова проверяя каждый шаг, потому что теперь я был на один пистолет тяжелее — плюс сколько там было патронов.

На этот раз мне не нужно было спать или только что проснуться, чтобы видеть папу.

Я держал пистолет опущенным — ствол к земле — и лишь заглянул в комнату Дино, убедиться, что тот там и не дрожит под одеялом.

То, что я увидел, едва не заставило нажать спуск и прострелить себе ногу.

Папа — мой умерший годы назад отец — склонился над Дино: может, прислушивался к сердцу или шептал в рот. Кончики пальцев упирались в матрас по обе стороны от спящего Дино, одно колено на кровати, одна нога на полу. И он смотрел через комнату, как зверь, прямо мне в душу. Глаза блестели — не светом, а каким-то влажным мраком. Рот тоже — нет, губы. И от них вился дым. От сигарет и пепла, которые я протолкнул за юбку.

Горло у меня перехватило от этой мысли, от этого вкуса, и я закачался в коридоре, между криком и падением, и когда почувствовал тело позади — в задней двери, которая теперь была просто дверным проёмом, потому что я оставил её открытой, — я понял, что всё это потому, что отвёл взгляд от папы в комнате Дино. Что я нарушил зрительный контакт ровно достаточно долго, чтобы папа обошёл правила физического мира и вышел сюда ко мне — для небольшого разговора отца с сыном.

И — просто потому что он не мог получить то, что ему нужно, от моей шеи, это не значило, что рук у него нет.

Большой пистолет дёрнулся вверх почти сам, рука прямая за ним, и палец уже снова и снова тянул спуск в центр той темноты, той фигуры.

То, что я говорил внутри — если вообще говорил что-то: держись подальше от моего маленького брата. Что ты больше не помогаешь. Что прости, прости, но — выстрелы раскалывали мир пополам, на четверти, на осколки.

Вспышки с дула были брызгами оранжевого, прошитыми чёрными полосами, они стробили внутренность коридора ярко-белым. Отдача бросала ствол вверх с каждым нажатием спуска — выстрелы карабкались от середины всё выше и выше.

Пять.

Я выстрелил пять раз.

Первый я услышал глубоко в голове, а другие четыре — в плече, в челюсти, в основании позвоночника.

Я знаю, что для слёз это слишком быстро, но в моей памяти я плакал и кричал, пока стрелял.

Это было хуже всего, что бывало.

Это был мой папа.

Я убивал его снова, да?

Он когтями и зубами пробился назад к нам, и вернулся лучше, вернулся в наряде, который должен был носить, прежде чем его нашло всё остальное.

И он танцевал. Он сейчас танцевал — с каждым выстрелом.

Сначала его правый бок бросило наружу, рука пошла следом, а потом левый — от следующей пули, и тут на миг была чистая пробоина прямо посередине верхней части его головы. Сквозь лицо.

Всего десять минут назад мы играли в мяч с эстафетой.

Когда вырастаешь с мёртвым отцом, такого никогда не ждёшь. Это было как мошенничество. Это было лучшее, что когда-либо бывало.

Но теперь это кончилось.

Потому что — я должен был сказать это, хотя бы самому себе — потому что он питался от Дино, я был почти уверен.

Влажные губы. Пустые глаза.

Припадки у Дино начались до того, как я увидел папу, пересекающего гостиную, но это не значило, что он не делал этот путь три-четыре недели к тому моменту, правда?

Дино никогда не ставил рекордов по математике, но со счётом у него шло как-то в общем-то. Он был последним в классе, под особым наблюдением, отставал на класс-другой. Но чем бы там папа из него ни пил, что бы ему ни было нужно для того, чтобы стать целым, вернуться — это было что-то, что было нужно Дино.

Это заставило меня его ненавидеть.

Пятый раз, когда я нажал спуск, — последний выстрел?

Он был самым намеренным из всех.

К тому моменту я держал револьвер обеими руками — стойку я знал из телевизора. Пытался не дать стволу прыгать вверх.

Пятый выстрел лёг в центр. Этот термин я тоже знал из полицейских сериалов.

Дино знал всё о динозаврах, феях и говорящих машинах — из того, что смотрел.

Я знал о справедливости.

И, оглядываясь назад, нам ещё повезло в ту ночь не взлететь на воздух от одного из моих выстрелов, попавшего в газовый баллон.

Я стрелял в кого-то выше меня, хотя. Это значило, что выстрелы были более или менее направлены вверх и продолжали подниматься, пройдя насквозь.

Позади нас был только пустой загон.

С несколькими лишними унциями свинца в нём теперь. Несколькими осколками, осевшими в пыли, покрытыми кровью для насекомых, если у них вообще есть языки.

Всё это — примерно за три секунды.

Целая жизнь, конечно. Но и мгновение тоже.

Мир был так тих после всего этого звука. И потому что я оглох.

Я позволил пистолету грохнуться на пол.

Он упал на ствол, завалился мне на голую лодыжку. Я отдёрнулся, шагнул вперёд — посмотреть, что я сделал.

На спине, прямо за задними ступеньками, лежал сосед, пришедший за мной именно так, как он и говорил. В руках у него намертво был зажат другой дробовик — будто, если просто держаться за него, нельзя будет провалиться сквозь то, через что он сейчас проваливался, потому что длина не позволит, удержит.

Не удержала.

У него не было лица — было месиво пузырящегося красного вместо тела.

Грудь у меня ввалилась, всё тело как-то заколыхалось, и когда я поднял взгляд, рядом стоял помощник шерифа. Голый.

Многие взрослые мужчины просто отвесили бы оплеуху наглому двенадцатилетнему недорослю, который взял пистолет и вот так разрядил его в заднюю дверь — для привлечения внимания.

Не этот помощник шерифа.

Его звали Ларсен.

Годы спустя он будет баллотироваться в шерифы.

В предвыборной речи он, наверное, не упоминал, как вбил мне колено в бок, так что я тряпкой перелетел в стену с обшивкой. Наверное, не писал на плакатах, как не дал мне упасть, а удержал левой рукой — для правого кулака, бьющего в зубы.