Чтение онлайн

— Как выковано… твоё царство… нам не подходит… мы…

Тут он перешёл на звериный:

— Не должны жить оседло. Оседлость нас подвела. Нам вольно странствовать предначертано, но многие стали, с оглядкой на Хавинор, думать иначе. Сам Саландига начал думать иначе.

— Как он погиб? — спросила Фатияра. — То есть… он защищался от нападавших? Была ли в его руках Секира?

— Вот бы сюда Фео, — шепнул ей Шакилар, — он бы точно сказал.

— Он Сильфу, свою жену, укрыл туманом и лишь её защищал, но не смел никого ранить, а убийцы смеялись над ним. Решили, что это слабость, что отберут Секиру легко. Но Саландига решил по-другому.

Взгляд Фатияры стал потерянным. На пару мгновений задумавшись, она произнесла:

— Принёс себя в жертву, чтобы пробудить проклятие. Поэтому и считается, что нужно объединиться в государство — сам Саландига погиб за это.

— Он дал нам многое, но, когда с ним не согласились, выбрал проклясть всех. Это его завет нам, оборотням — вы должны жить так, как живут другие народы.

Птицеподобные существа предложили гостям клюкву и подстилку — облезлую серую шкуру, возможно, оставшуюся от кого-то из сородичей. Шакилар, чуть скривившись, вынул из волос бусину, и в тот же миг она превратилась в роскошную стеклянную скамью, на сиденье которой он постелил плащ.

— Они находятся в противоречии, — тихо сказал Шакилар, когда оборотни отошли подальше. — Замысел Духов идёт поперёк жертвы Саландиги. Понятно, что им тяжело порочить память легендарного вождя.

— Почему сразу порочить? Мало ли кто в жизни не заблуждался? Вот в Эю…

— Фатияра, я абсолютно согласен, что Эю — лучшая страна в мире, но речь не о ней и не о Руне, если ты её хотела в пример привести.

Фатияре стало немного обидно. Она отвернулась, но ощутила прикосновение Шакилара и произнесла:

— Я, наверное, боюсь узнать правду. Мне кажется, что оборотни сами ничего делать не хотят. Они и потерю разума, и смерть сочтут за благо, потому что так природой заложено. Им нужен новый Саландига, который скажет, как правильно.

— Таковым будет любой, кто снимет проклятие.

Слезинка испарилась слишком быстро, Фатияра не успела её почувствовать. А вот горечь — от слов О-рона, от тяжести пещерных сводов, от вида народца, который смирился со своей участью — уже не проходила.

— Так некому его снять! Саландига победил, потому что ему было, что защищать! Даже если он в итоге неправ! А им ничего не нужно! Они не пошли за детьми, не пойдут и за Хоуфрой!

— За тобой пойдут.

Фатияра так вздрогнула, что тряхнула чашкой, и несколько красных ягод упало на шелковые штаны, оставив пятна.

— За мной?! Не смешно. Я им никто! Да что я вообще могу?!

— Ты одолела Паучиху и сняла чары с целого города. Покажи им путь, и они потянутся. Затем, уже сами…

Но вместо ответа Фатияра быстро замотала головой.

— Тебе душно, и ты давно не спал. Ты это как себе представляешь? Там был сон, иное пространство, а здесь я что сделаю? Посвечу огонёчком? — она коснулась посохом скамьи и зажгла Гранатовый Камень. — Паучиха сотворила царство для ваших душ, потому я могла до вас докричаться. А убеждать кого-то в настоящем… ты сам видел.

Она положила руку на плечо. От огромной страшной раны остался широкий розоватый рубец — вечное напоминание.

— А в них, — Фатияра кивнула в сторону оборотней, — тьма и боль такие, что порой я забываю, что отверженные — не демоны. Это страшно, Ночжа. Если они отрекаются от разума, то их свет меркнет. Мне им нечего сказать, я даже для Аватара слов правильных не нашла.

— Ты не одна. Я буду с тобой и помогу тебе.

Пальцами Шакилар гладил её рану, и золотые огни плясали в его обсидиановых глазах. Во взгляде же таилась нежность. Фатияре одно время казалось, что драконы — те же камни, из которых сделана их бронь, но уже в чернильных линиях, выведенных на белоснежной, ракушечного цвета бумаге она увидела чуткость и тонкость народного духа. Переписка с наследником Ливнера поначалу была обязанностью, частью обучения, но вскоре Фатияра ощутила, как расцветает, подобно дикому шиповнику, улыбается, видя печать императора. Письма шли долго, но минуты, что Фатияра проводила за их чтением, стоили вечности.

«Я всегда тебя буду любить», — написала Фатияра однажды, затем, застеснявшись, как маленькая девочка, спрятала письмо в стол и много дней думала, отправить ли. Жизнь фениксов очень долгая, и, думалось, что слова не пропадут — всегда успеешь их произнести. Но однажды в царском саду Фатияра встретила Диларам. Старшая царевна прогуливалась под цветущими вишнями и почти растворялась среди белых лепестков. К племяннице повернулась не сразу, только после оклика. И тут Фатияра заметила в её руках свиток с драконьей печатью. Не имперской, попроще.

«Ты тоже переписываешься с драконом?» — спросила тогда Фатияра.

Диларам кивнула.

«С Дер-Су, да? Который спас тебя?» — вопрос был задан прежде, чем Фатияра успела его обдумать. Тень легла на лицо Диларам, а лепестки посыпались на её плечи.

«Она все ещё любит его. Уже две тысячи лет. Поэтому не вышла замуж. А я-то думала…»

В детстве Фатияра больше всего любила историю об отважном князе, бросившемся за возлюбленной с высокой башни. Он не мог превратиться в дракона, но Неру даровал ему крылья, увидев, как велика его любовь, и что он готов не только умереть ради неё, но и жить. Уже потом Фатияра узнала, кем был тот герой, и как всё случилось на самом деле, и настоящее оказалось прекраснее выдумки, пусть и немного печальнее. Судьба разъединила любящие сердца, злобный деспот не дал князю остаться с любимой.

Тут острая тоска кольнула сердце Фатияры: никогда она не будет вместе с Нэйджу. Для своих государств они — единственные наследники, ни один не уйдёт. Глядя на Диларам, стоило бы отречься от чувств и не обрекать себя на муки, но Фатияра вместо этого бросилась в свои покои. Судьба вмиг показалась хрупкой, и, если не бросить нить на другой конец пропасти, может, и не будет уже шанса связать два сердца. Любовь иногда сильнее времени, но стоит ей указать путь, проложить тропу.

«Я тоже всегда буду любить тебя».

Ни разу в жизни Фатияра не пожалела и сейчас ощутила, как окрепла её любовь. Такие простые слова, каждый их может сказать любому, но так редко звучат они, а весят больше всех земных сокровищ.

— Правда?.. Это здорово… именно ты помог Ие. У тебя получится.

— У нас обоих получится.

Фатияра смотрела только на Шакилара и уже растворилась в темноте его глаз, как вдруг кто-то засипел почти над ухом.

— Я отведу вас к теням, — произнёс О-рон; будто только этого и ждал.

Остальные отверженные продолжали заниматься своими мелкими делами, не обращая внимания на феникса и дракона. В их маленьких тёмных глазках едва тлела мысль. Через пару десятков лет разум окончательно потухнет, и расписные тарелочки превратятся в миски, а потом и вовсе будут раздавлены. Фатияра дрогнула. Ей стало холодно, хотя кровь ещё грела и не иссякли солнечные силы феникса.

«Что сказать им? Как вытащить на свет, пробудить дух?» Отчаяние — то, чего больше всего боялась Фатияра, то, что внушала Паучиха, вынуждая отказаться от настоящей жизни ради грезы. Только Фатияра знала, что её мечта осуществится. Тогда, на площади Имерлиха, она не сомневалась. Теперь же перед ней — тысячелетний лед в сердцах, мгла непроницаемая. И только Шакилар поддерживал в ней веру, что она не ложно убедила себя в собственном могуществе.