Казнь Мира. Книга третья
Шрифт:
«Ты сам ответишь на этот вопрос так, как подскажет твоя жизнь».
«Слишком часто я растворяюсь в прошлом, — подумал Фео. — Наверное, это признак взрослости, а может, и близости смерти». Он ощутил, что ему не хватает глубокого осознания всего, что произошло с ним за последние месяцы, и обретённая истина не вдохновляла. Фео увидел ценность собственной жизни в чужих глазах, во взгляде того, кто настрадался, но не мог понять, как быть? Что он даст людям?
«Знаете, я понял, что всё у меня было неплохо, я не ничтожество, и моё существование вдохновило бывшего перводемона. Вот теперь я святой воитель, это ещё одно очко за то, чтобы сделать меня царём. Тогда вам не придётся отдавать Лиёдари, эльфы просто целиком поглотят нас». Фео невольно передёрнуло.
Сон был беспокойным и прерывистым. Только Фео проваливался в темноту, как тут же вздрагивал и просыпался. В итоге всё же забылся надолго, и видение стало ярким и объемным. Обезображенный Шакилар брёл по серой пустыне. Кожа сползала с его пальцев и свисала до пят; обуглившаяся одежда прилипла к телу, изъеденному ожогами. Он повернулся лицом, и из его чёрного рта посыпались черви.
«Гронд Силин!» — крикнул Фео, но сам себя не услышал, а Шакилар смотрел на него провалами глазниц, в которых шевелилась тьма.
В ужасе Фео вскочил и рухнул на пол. Заскрипели старые доски, а холод, тянущийся из щелей, привел в чувство. Фео взобрался обратно и потер виски, постепенно убеждая себя, что это лишь страх. Не ведая, где друзья, он смертельно боялся потерять их, особенно Шакилара. Одновременно в привязанности виделось проклятие. Все друзья погибли. Ратибор, Гилтиан… из-за Фео.
«Я больше никому не дам умереть. Сам умру, если нужно!»
В Осколке закружились серебристые вихри. Божественное присутствие успокоило, укрепило мысли.
Чтобы занять себя в оставшиеся часы, Фео решил заглянуть в прошлое Нанрога. Щиты здесь раньше стояли только над крупными поселениями, а сейчас развеялись, открывая секреты человеку.
«Проклятие… надо узнать, как оно сработало изначально».
— Покажи мне день, когда оборотни впервые были прокляты! Орэ Неру Гронд Силин!
Серебристый свет поглотил всю комнату. Фео почувствовал облегчение, душой уносясь из тесной и душной землянки на просторы, свободные от демонического ужаса.
Перед собой он увидел невероятно огромный расписной чум, может, выше отцовского дома. Из отверстия наверху тянулся дымок, добавляя светло-серую краску в персиковые цвета закатных небес. Цвели поля, и Фео потянулся к пышному вереску, сулившему спокойные сновидения, но не смог его коснуться, эфир не позволял. Стало горько: ни аромата медвяного не уловить, не ощутить мягкости лиловых лепестков. Только видом их наслаждаться, отгоняя мысли о снегах, что накроют весь Нанрог, и ночи, что воцарится над землёй. Пока же будто бы ничто не говорило о грядущей беде.
Из чума вышла женщина в свободном платье до пят, поверх которого — длинный расшитый разноцветными нитями толстый жилет. Рукава у платья пышные, манжеты в жемчугах. На ногах — кожаные туфли, на голове — высокий убор, тоже богато украшенный жемчугом и монетами. На белых пальцах блестели серебряные перстни с самоцветами. Женщина явно не трудиться собиралась, но одевалась ли она так всегда, Фео не знал. Предположил, что скорее да, ведь за ней вышли ещё женщины, одетые попроще, но у каждой на груди вышита лисица, как у и их госпожи. Напевая на неизвестном языке, разошлись по полям, а госпожа села на деревянную скамью у чума и положила руку на довольно большой живот.
Она отдыхала, слушая жужжание шмелей, и Фео опустился подле неё, разделяя усладу. Женщина понятия не имела, что какой-то путешественник во времени расположился поблизости, ещё и самодовольный такой, будто забывший об ужасах настоящего. Ухватившись за эту мысль, Фео помрачнел.
Женщина сняла шапку: видимо, день был жаркий. Ни волоска не шевельнул ветерок на её чёрной прилизанной макушке, но колыхались травы. Фео не понимал, чего ждёт, и потихоньку начал унывать. В чум заглянул — никого. Богатое убранство впечатляло — каждый узорчатый ковер стоил дороже дома Фео. Это не считая расписной утвари, кованых сундуков, золотых и серебряных украшений, лежащих на зеркальных блюдах. Не сразу Фео сообразил, что это заготовленные подарки: будь они хозяйским добром, их бы так не оставили. Вздохнув, он продолжил ждать. Уже подумывал ускорить время, как вдруг услышал соколиный свист.
Птица опустилась в вереск, и из поля поднялся мужчина. Он был немолод и коренаст, но в чертах его узнавался Хоуфра.
— Не идёт никто, — коротко произнёс он и скрылся в чуме; Фео юркнул за ним.
Саландига, вождь из оборотничьих преданий, сел в углу, скрестив ноги под огромным черепом, каких не бывает ни у оборотней-оленей, ни тем более у обычных. Ветвистые рога походили на куст шиповника, но каждый сучок заканчивался железным шипом. На рогах лежала Секира Бурного Моря. Как струна перед надрывом, она дрогнула, ощутив чужое присутствие в эфире, и Саландига уставился на Фео, но, в отличие от Ситинхэ, не мог по-настоящему выцепить пришельца взглядом.
— Не высматривай их каждый час, приляг, отдохни. Нечего себя изводить, — услышал Фео голос женщины.
— По шепоту волн я отыскал их город, но привратники не пустили меня, велев послание оставить им, а уж они передадут. Теперь я жалею, что не остался, чтоб знать наверняка. Может, годы пройдут, прежде чем решатся…
— Придут, ты им щедрот наобещал. Не карауль каждую минуту. Отдохни, не слушай голоса. Даже шепот порой раздражает.
— Да, да…
— Господин мой, ты в порядке?
Женщина шла к нему медленно через весь гигантский чум, охая, и опустилась на колени рядом с мужем. Положила свою ладонь на его, посмотрела в глаза, но он её будто не замечал. Фео стало стыдно за такое поведение, совершенно не мужское; представить было невозможно, чтобы Ратибор так вёл себя с Митчитрией, даже будучи взволнованным.
— Я бы снова ушёл под воду, да как тебя оставить? — тут Саландига всё же очнулся, повернулся к жене и улыбнулся.
— Я же не одна. Меня поддержат, если вдруг чего…
— Нет, госпожа моя. Муж должен быть с женой в такое время. Если уж чего… наши дни длинные. Ещё успеем договориться.
Как мягко это прозвучало, как звенела надежда в голосе, но в ней скрывалась горечь — эхо будущего.
Фео услышал пение снаружи и выглянул, чтобы увидеть ритуальный танец девиц, которые готовили его к погружению в шаманское таинство. Саландига вышел на их зов и гортанно запел, развеивая тишину синей ночи молитвой. Он просил о разуме — это колдовское слово отчётливо слышалось в оборотничьем языке — и единстве. Он кружился возле костра, и стрекочущие рыжие искры были его музыкальными инструментами. Песня увлекала, и скоро Фео потерял счёт времени. Ему думалось, что он существует в танце и мелодии вечно и нет ничего вне их. Уже не девушки, а звери, вышитые красными и синими нитями на белом полотнище, мелькали перед его глазами. Птицы хлопали крыльями, хищники разевали пасти, готовились вцепиться в плоть зазевавшегося человечка, а он завороженно наблюдал за ними. А потом они слились в одного сказочного зверя: многокрылого, многоногого. Он парил в небесах, плескался в море и властвовал на земле. Под его крыльями гуляли ветры, под хвостом били волны, из глаз летели снежные искры.