Чтение онлайн

Сердце у меня заколотилось. Ощущение было такое, будто я сейчас растекусь лужицей и впитаюсь в низкое кресло.

«Чушь собачья!» – подумал я. И медсестрам, и психологам до смерти надоело, что доктор Пек палец о палец не ударит ради Мартина. Они так и сказали мне – этими самыми словами – однажды утром, когда мы все ждали, когда доктор Пек наконец явится на обход! Но говорить гадости о начальнице я не мог. Как известно, дерьмо всегда плавает сверху вниз, а не снизу вверх. Это я знал.

– Я и в самом деле считал, что нам нужен план получше, – робко выговорил я.

– Но теперь-то вы понимаете, что это могло быть воспринято как… – Она откашлялась. – Как обида?

Знай я заранее, что меня ждет такой нагоняй, я бы по крайней мере подумал, что сказать в свое оправдание, но меня ввели в заблуждение. Мне стало нехорошо и захотелось поскорее уйти.

Руководительница программы всерьез обдумывала, не стоит ли прекратить мое обучение или продлить его под целительным началом доктора Пек. Я умолял ее разрешить мне поменять консультанта, поскольку я был уверен, что смогу достойно проявить себя, если у меня будет начальник получше. Все это было настоящей оплеухой моему самолюбию и чувству собственного достоинства. До этого момента мои руководители давали мне положительную обратную связь, и я считал себя неплохим врачом. Теперь я сомневался, подхожу ли для этой профессии. В результате я потом несколько месяцев не мог принять ни одного решения, не возвращаясь к нему в мыслях снова и снова – у меня был кризис уверенности в своих клинических навыках. Кроме того, на работе меня одолевали паранойя и постоянная неловкость – я был словно продавец, которого поймали на попытке запустить руки в кассу и дали последнее предупреждение.

Мне пришлось подписать свою характеристику, и я получил экземпляр отзыва доктора Пек, в который руководительница программы все это время глядела поверх очков. Вместо того чтобы заполнить одно небольшое поле внизу страницы, где значилось «рекомендованные зоны развития», доктор Пек исписала почти четыре страницы. Доктор Пек, которая никогда не приходила вовремя на собрания и подавала недописанные отчеты, пожалуй, за все время моей стажировки у нее не потратила столько сил ни на одну рабочую задачу. Сегодня я держу эту характеристику в верхнем ящике стола на работе и время от времени перечитываю, когда мне нужно для вдохновения напомнить себе, сколько трудностей пришлось преодолеть, чтобы стать консультантом.

К счастью, в остальном мое обучение прошло относительно гладко. И я благодарен доктору Пек за то, что она преподала мне два урока: как не надо работать консультантом и как держать рот на замке (по крайней мере, пока ты стажер).

Терпение никогда не входило в число моих достоинств. Приближался последний отрезок моего трехлетнего постдипломного образования, и я был уверен, что во всем разобрался и что стать консультантом мне вполне по зубам. Я был наивен. Не понимал, что подлинная суть этого статуса – не диагностика и лечение больных. Это само собой разумеется. Все дело в искусстве управления. Надо уметь управлять командой специалистов по лечению психических болезней, курировать молодых врачей, медсестер, психологов, эрготерапевтов, социальных работников. Следить, чтобы каждый чувствовал, что его ценят, был доволен жизнью и выполнял свою часть работы. Нужно умерять ожидания и надежды, мириться с тем, что хотя у большинства пациентов путь к выздоровлению относительно предсказуем и более или менее линеен, тем не менее «и нас обманывает рок, и рушится сквозь потолок на нас нужда»[1] – и это касается самых прекрасных планов лечения. А еще наша работа – это умение управлять временем и справляться с бумажной работой. Первого у нас вечно в обрез, зато второй – пруд пруди. А еще мы должны управлять риском, уметь сохранять присутствие духа – ведь сколько бы сил мы ни прикладывали в больничных стенах, невозможно контролировать внешние факторы, которые воздействуют на больного после выписки. Надо смириться с тем, что у какой-то доли пациентов будет рецидив и ухудшение и они снова нарушат закон, стоит им удалиться из-под нашей сени. Естественно, обо всем этом у меня было некоторое представление, но для того, чтобы по-настоящему все усвоить, пришлось принять отрезвляющий холодный душ. В частности, я был вынужден временно исполнять обязанности консультанта в течение трех месяцев, и это произошло в самый неудачный момент.

Глава девятая. Крещение лавой

Когда начался последний год моего последипломного образования, мне предложили на три месяца стать исполняющим обязанности консультанта. В одной команде специалистов по лечению психических болезней в полузакрытом отделении на востоке Лондона не было своего консультанта, и по причинам, в которые меня не посвятили, руководство не хотело искать замену. Вместо этого оно решило нанимать врачей-резидентов последнего года обучения на три месяца (это максимальный разрешенный законом срок, чтобы не отвлекать нас от формальных учебных занятий). Я понимал, что эта работа – отравленная конфета. У команды не было никаких иллюзий. Да и кто станет их упрекать? Их так называемого руководителя меняли каждые три месяца, а обязанности реабилитировать опасных пациентов никто не отменял. Но разве я мог отказаться? Мне давали возможность взять на себя полную ответственность и ощутить вкус работы, которой, по-видимому, мне придется заниматься всю оставшуюся профессиональную жизнь. Хотя я опробовал на себе и другие ипостаси судебного психиатра (вел клинический прием в тюрьме, освобождал психически больных от участия в уголовном процессе и работал свидетелем-экспертом), мне казалось, что мне стоит поработать и консультантом для пациентов специализированной психиатрической больницы – просто потому, что я был лучше всего знаком именно с такими условиями труда.

Я заступил на трехмесячную вахту вскоре после того, как моя жена Ризма родила нашего старшего сына Камрана. Нас благословил своим появлением морщинистый младенчик с огромными кулаками, копной черных, как вороново крыло, волос и вечно нахмуренным, словно от комической подозрительности, лбом. Мои первые две недели на работе были единственным моментом, когда я мог взять отпуск по уходу за ребенком. Едва ли хороший способ познакомиться с подчиненными – и уж точно совсем не то решение, благодаря которому всеми заброшенная, недовольная команда, плывущая по воле волн без руля и без ветрил, почувствует себя менее заброшенной, более довольной и плывущей по воле волн с рулем и ветрилами. За время отпуска по уходу за ребенком я по глупости взялся сделать два независимых психиатрических отчета, которые оплачивали уголовные суды. Отличная прибавка к зарплате, в самый раз на детское автомобильное кресло, памперсы и необъяснимо огромные запасы пеленок – так я думал тогда. Я даже запланировал слетать всей семьей на свадьбу друга в Польшу, но жена отказалась наотрез: она сказала, что управляться с новорожденным за границей – это все-таки перебор. Я подумал, что она привередничает, но она в этот момент кормила грудью маленького человека (который вскоре наградил ее маститом), а я – нет. Поскольку я младший из братьев и сестер, в том числе двоюродных, я раньше никогда не сталкивался с маленькими детьми. Но ведь они ничего особенного не делают. Если они плачут, надо их просто покормить и/или покачать, правда же? В жизни так не ошибался. Хотя в первые полгода жизни нашего малявки основное бремя – и эмоциональное, и физическое – взяла на себя Ризма, а мои соски остались в целости и сохранности, каждый день ощущался как восхождение на высокую гору – туда бегом, а обратно кувырком, ударяясь по дороге обо все острые камни. Но не беда: в моей карьере настал самый важный и самый напряженный этап, так что мне было на что отвлечься.

Честно говоря, то было головокружительное время всевозможных телесных жидкостей, плача и бессонных ночей (и отнюдь не только из-за ребенка!) Сам не знаю, почему у меня сохранились только туманные воспоминания – то ли из-за травмы, то ли просто потому, что я так мало спал, что память отказывалась все фиксировать. Помню, что мне приходилось устраиваться на раскладном матрасе в гостиной нашей тесной квартирки в Масуэл-Хилл, просто чтобы урвать минутку чего-то похожего на дремоту, а потом каждое утро вставать и надевать костюм. Я чувствовал себя элегантно одетым беженцем.

Считается, что самая напряженная часть работы любого консультанта – вступление в должность. Сначала надо изучить прошлое и факторы риска всех 18 пациентов в отделении и познакомиться и с ними самими, и со всеми их слабостями, в том числе с особенностями характера и поведения. Затем – познакомиться со слабостями и особенностями характера и поведения всех своих подчиненных. Мне предстояло проштудировать готовые планы лечения, санкционированные предшественником, оценить их, с какими-то согласиться, с какими-то нет. Понятно, что эта команда уже чувствовала, что ее недооценивают, тем более что кое-кто не сошелся характерами с предыдущими консультантами. Оказанный мне прием был не то чтобы холодным, но, я бы сказал, комнатной температуры. Думаю, меня оценивали, чтобы посмотреть, искренне ли я интересуюсь общим делом и готов ли взяться за работу, чтобы сталкиваться с клиническими дилеммами и принимать сложные решения, а не просто три месяца греть трон для следующего паразита и одновременно украшать свое резюме.

Я купил темно-синий костюм в полоску, новенький, с иголочки, из расчета, что если выглядишь как авторитетный старший врач, начинаешь и чувствовать себя соответственно. Мой первый проход из кабинета в палаты занял две минуты, но медсестры уже успели наброситься на меня и завалить лавиной вопросов. В частности, надо было понять, как не подпускать друг к другу двоих альфа-самцов после ссоры на той неделе (один – член печально знаменитой банды, второй – тот, который едва не зарезал соцработника собственного сына), можно ли разрешить другому пациенту посещения жены (которая и стала жертвой нападения, за которое он попал за решетку) и как поддержать другого пациента (которого обвинили в том, что он скачивал детскую порнографию) и защитить его от жестокой травли.

Мы работаем со сложным, разнообразным и потенциально очень опасным контингентом больных. Поэтому, естественно, мнения разных сотрудников могут быть жесткими, эмоционально окрашенными и нередко противоречивыми. Это крещение лавой быстро научило меня, что управление мнениями и вкладом всех и каждого – тоже искусство. Для этого, например, надо было изо всех сил стараться разговорить нашего эрготерапевта Эмелию, робкую, в огромных очках. Где-то через месяц я сообразил, что у нее отличные идеи, просто она не готова о них рассказывать по собственной инициативе – только если прямо спросить. Оказалось, что оба враждующих альфа-самца мечтают стать продюсерами хип-хопа. Эмелия могла бы выбить им часы для репетиций в студии в местном молодежном центре. И могла бы, пожалуй, добиться мира, если бы пригласила их на сессии супервизии на том основании, что дальнейшее участие в музыкальных проектах зависит от их поведения. Кроме того, я заметил, что двое участников команды не всегда доводят до конца задания, о которых с ними договаривались. Я не хотел как-то выделять их и ставить в неловкое положение, поэтому после каждого обхода рассылал всем по имейлу подробный список заданий, чтобы всем, включая меня, стало заметно труднее уклониться от работы.

Следующей моей трудной задачей была соцработница Марго, ужасная пессимистка, которая выглядела, говорила и ковыляла, как бульдожка, и возражала более или менее на все мои предложения.

– А по-моему, Генри нельзя отпускать домой. Он слишком непредсказуем, – проворчала она во время одной конференции.

Пообщавшись с ней около месяца, что вымотало у меня все душевные силы, я сделал открытие: оказывается, фокус в том, чтобы признать ее правоту, вежливо согласиться, а потом вежливо не согласиться.