Чтение онлайн

Когда Джордана наконец выписали, это произошло бесцеремонно и вызвало противоречивые чувства. Дело было в понедельник, все утро у меня было забито встречами и совещаниями. Поэтому мы назначили рандеву на восемь утра, чтобы наконец попрощаться. По дороге на работу я попал под ужасный ливень. Помню, как тяжелые капли барабанили по стеклам, помню ровное клацанье дворников по стеклу – и все это время я думал, сумеет ли Джордан, известный соня-засоня, подняться вовремя, чтобы увидеться со мной. Без шансов, думал я. Но ошибался. Он уже встал и нарядился в рубашку – не как-нибудь. И снова он обманул мои ожидания, даже на последней встрече показал, что он прекрасно может организовать свою жизнь, и все у него получится, но только на его собственных условиях.

Когда Джордан покинул больницу, для меня это было потерей. Наверное, я скучал по нему. Тот еще характер. А еще я ощущал с ним связь. Это был разрыв отношений, пусть и дисфункциональных. Джордан был скользкий тип со множеством ипостасей, и я не настолько наивен, чтобы льстить себе мыслью, будто видел их все. Не все, но определенно многие: передо мной прошли Джордан-психотик, Джордан, парализованный ужасом, Джордан-обаяшка, лукавый, щедрый, задиристый, нахальный, подлый, злой, враждебный, Джордан-расист, сыпавший угрозами, Джордан спокойный и покладистый. И даже Джордан в рубашке. И тогда, в последний день в больнице, я видел в нем достойного противника. Когда я пожимал ему руку, мне вспомнилась фраза, которой я часто прощаюсь с больными. Фраза, которую я позаимствовал у бывшего начальника.

– В самом лучшем смысле слова надеюсь, что больше никогда тебя не увижу.

И больше я его не видел.

Глава двенадцатая. Бразды правления

Примерно тогда же, когда мы выписали Джордана, я заметил в груди легкое гложущее чувство. Антациды не помогли, и это подсказало мне, что это не несварение, а кое-что похуже. Червь сомнения. Когда-то я задумывался, хватит ли у меня сил на такую работу. Теперь я задумался, подходит ли она мне.

Мы с коллегами – система в целом – явно помогали некоторым пациентам. Это я знал. Мы старались дать им все возможности вернуться в общество, которое нередко только и мечтало, как бы упрятать их под ковер или замести за решетку (или надо наоборот?) Так или иначе, стоило мне оставить позади роль бродячего врача без квалификационной категории ради более престижной, но одновременно и более косной работы консультанта, как я пришел к нескольким неприятным выводам. Во-первых, как велика доля больных, которые к нам возвращаются. Во время интернатуры я, конечно, замечал, что многие больные уже лечились в судебно-психиатрических отделениях и уже прошли изнурительное родео реабилитации. Но лишь взяв на себя ответственность за них как консультант, я перестал недоумевать, почему так бывает. У меня было два вероятных ответа на этот вопрос, и оба меня не устраивали. Либо прежние психиатры и их команды оказались бессильны помочь этим больным – а в этом случае у меня нет причин считать, будто мы чем-то лучше, либо некоторым больным (справедливости ради надо указать, что ни в коем случае не всем), просто нельзя помочь. Из этого не следует, что наша роль недостойна похвалы. В любом случае мы можем смягчить острые симптомы и повысить качество жизни пациентов, пока они находятся в больнице, и дать им максимум возможностей для процветания после выписки. Но, может быть, мы лишь штукатурим трещины и откладываем неизбежное?

Американские горки в работе с Джорданом заставили меня понять, что и медикаментозное лечение, и терапия, и границы, и правила задаются с нашей точи зрения. Мы можем изменить траектории некоторых больных, а может быть, и всех. Но во многих случаях складывается впечатление, будто мы просто заставляем их вести себя по правилам, пока они находятся под нашей опекой, а потом, после выписки, отпускаем плыть по воле волн, и они скатываются в прежний образ жизни с прежними дестабилизирующими факторами и пороками, и особенно это касается тех, кто скорее «злодей», чем «безумец». Скажем, я воспитан в относительно традиционных ценностях, и родители у меня были строже, чем у большинства одноклассников, – а в университете, как только тиски ослабли, я пустился во все тяжкие. Может быть, и с некоторыми нашими больными происходит что-то подобное? Я всегда считал, что умею поддерживать здоровый баланс цинизма и оптимизма, но рецидивы психических расстройств и правонарушений у больных огорчали меня сильнее, чем радовали истории успеха.

Появились и другие навязчивые сомнения. Судебная психиатрия умерила мое болезненное увлечение преступностью, но за это пришлось платить тем, что я был вынужден стать отрицательным героем. Многие наши методы носят ограничительный характер: продолжительная госпитализация, насильственное медикаментозное лечение (при котором иногда пациента обездвиживают и делают ему уколы), ограничение прогулок, не говоря уже о главном кошмаре – изоляторе. Я понимал, что укреплять и соблюдать границы в отделении очень важно, особенно для больных, которых в годы становления личности не приучали к дисциплине. Несмотря на это, я не мог удержаться от ощущения, что во многом моя работа сводится к тому, что я отчитываю и пытаюсь контролировать совершенно взрослых людей. Велю Реджи приглушить музыку, ругаю Джордана за выпивку на прогулке и требую подробностей насчет его романтических партнерш. Была у нас и другая ограничительная практика, впрочем, прибегали мы к ней редко: глушить успокоительными больных в особенно остром состоянии возбуждения или особенно агрессивных. Это иногда меняло их до неузнаваемости. Они толстели, пускали слюну, волочили ноги, двигались заторможенно – совсем как типичные голливудские психбольные, стереотип, который я терпеть не могу. Я понимал, что все это неизбежное зло и иначе не предотвратить нездорового возбуждения и насилия, но сомневался, что мне так уж уютно держать в руках бразды правления.

У меня был один пациент, на примере которого я остро и окончательно понял, насколько жестки ограничения нашей системы, особенно для небольшого, но важного меньшинства моих подопечных, которым, вероятно, никогда не станет лучше. Для тех, кто проведет основную часть жизни, а может быть, и всю жизнь за оградой специализированной судебно-психиатрической клиники высотой 5 метров 20 сантиметров.

Мистеру Ленни Мариаму было лет 55, и он страдал хронической манией. У него были всклокоченная борода, пушистые седые волосы и брюхо, познавшее много кружек пива. Он носил кожаную куртку, а лицо у него было все в морщинах – этакая смесь Фонзи с Санта-Клаусом. Утверждал, что в молодости выпивал с группой «Кинкс». Прямых подтверждений у нас не было, а у Ленни всегда было полно всевозможных бредовых убеждений. Но лично я считал, что это правда. Просто он был для этого самый подходящий человек. Я унаследовал его от предшественника примерно тогда же, когда и Джордана, в апреле 2014 года, когда заступил на первую постоянную должность консультанта в Эссексе.

Индексное правонарушение, в результате которого Ленни был арестован и в результате очутился в нашем отделении, произошло в тихом сельском пабе в Саффолке. Ленни пил там три дня подряд. Все это время он не спал (что часто бывает при мании), а громко пел и ругался в углу, что очень раздражало почтенные семейства, пришедшие пообедать. Бармен, знавший Ленни уже лет 30, попытался успокоить его, а это привело к скандалу. Было решено больше Ленни не наливать. Я своими глазами читал в свидетельских показаниях, что работники паба шепотом посовещались в уголке и решили капнуть в кока-колу две капли ананасового сока и уксуса в надежде, что Ленни примет ее за ром. Меня совершенно обескураживает такой выбор ингредиентов, и я был бы счастлив поучаствовать в этой беседе лично. После первого же глотка Ленни выплюнул зелье и принялся хватать из камина горящие поленья и швыряться ими в барную стойку. Бармен отделался несколькими порезами, но Ленни погубил кучу комплексных обедов, причинив ущерб примерно на тысячу фунтов, и угробил десяток ни в чем не повинных бутылок спиртного. Когда полиция приехала, Ленни стал хватать интерьерные украшения со стен паба и бросаться ими в полицейские машины. Полицейские вызвали подкрепление и в конце концов сумели скрутить его, надели наручники и оттащили в участок, хотя он отбивался, визжал, бесился и непристойно ругался.

Неподдающееся биполярное аффективное расстройство в силу трагического стечения обстоятельств привело его в состояние непрерывной мании, однако проявлялась эта мания непредсказуемо и многообразно, как британская погода. Он мог быть милым и обаятельным и раскатисто хохотать, так что смех его звенел по всему отделению и в ушах всех его обитателей. Иногда он пел и танцевал. Но при этом он мог вспылить и разразиться угрозами. В отличие от Джордана, он не освоил искусство дерзкого флирта и иногда прямо-таки приставал к медсестрам с откровенными непристойными предложениями, но буквально ничего не мог с этим поделать. Из-за мании у него растормаживалось мышление, и подчас появлялись сексуальные мысли, и та же болезнь вынуждала выпаливать их как есть, не фильтруя. К счастью, наши сотрудницы обычно только хмыкали. В Ленни они видели скорее Бенни Хилла, чем Харви Вайнштейна. Его маниакальная энергия была заразительна и служила для всего отделения источником огромного удовольствия и веселья, хотя я всегда понимал, какая тонкая грань пролегла между тем, что мы смеемся вместе с Ленни, и тем, что мы смеемся над Ленни.

Мы познакомились, когда я приехал посмотреть свое новое отделение за неделю до того, как приступить к работе, и присутствовал на ежеутренней встрече сообщества больных. Это была для них возможность обсудить все вопросы совместной жизни в отделении – пожаловаться на уровень шума и состояние общих уборных, проголосовать, какое кино все будут смотреть в пятницу и какую еду к нему заказать. Ленни узнал, что я буду его психиатром, и это его совершенно заворожило. Он постоянно перебивал остальных и сиплым голосом задавал мне вопросы. Где я раньше работал? Сколько мне лет? Женат ли я? Поначалу я пытался вежливо отвечать и предложил поговорить с ним потом отдельно, но, поскольку фильтров у него не было, непрерывные расспросы продолжались – и Ленни невольно всем мешал. Кроме того, его необычайно занимал вопрос о моей национальности. Он постоянно заявлял что-то вроде «Да я ни капли не расист», «Вы такой же англичанин, как и я» и, конечно, классика жанра: «У меня полно друзей-азиатов!»

Я понимал, что намерения у него дружеские, но в итоге он просто привлекал ко мне внимание целой комнаты, набитой незнакомцами. Я не понимал, как мне поступить – надо ли при всех оборвать его и таким образом, возможно, показать своим будущим пациентам, что при необходимости я буду устанавливать границы. А если я так не поступлю, не решат ли они, что я легкая добыча? А может быть, конфронтация – это все-таки грубо? Я снова попытался вежливо отделаться от него. И снова безуспешно. Он явно выделялся среди новой группы моих подопечных, за которых мне предстояло отвечать: кое-кто из них, похоже, даже не заметил моего присутствия. Я сразу понял, что с Ленни хлопот не оберешься.

Перепады настроения у Ленни были самые сильные из всех пациентов, с которыми мне довелось встречаться. Он мог разрыдаться, увидев по телевизору голодающих детей из стран третьего мира или новости о войнах. Жертвовал деньги на благотворительность (он унаследовал кругленькую сумму и получал пенсию по инвалидности, а при этом почти ничего не тратил, разве что на сигареты и еду на вынос из кафе. Дело дошло до того, что сотрудникам пришлось вмешаться. Ленни не был стяжателем и редко хотел чего-то материального, но было трудно понять, где кончаются его личностные ценности и берет верх психическая болезнь. Например, он мог потратить 20 фунтов на угощение для нового больного, но и не думал купить себе что-нибудь из одежды, хотя обносился до дыр. Как-то раз он купил пару найковских кроссовок «Эйр Джордан» и всячески ими похвалялся. Мания избавляла его ото всякой стеснительности, и назавтра во время утренней встречи больных он исполнил свою версию «Риверданса», вялую и раскоординированную, а остальные хлопали и подбадривали его криками. А неделю спустя он отдал кроссовки больному, с которым и парой слов не обмолвился. Я боялся, что его эксплуатируют. Хотел, чтобы Ленни сохранил хотя бы часть сбережений, и запретил ему раздаривать имущество.