Чтение онлайн

Медсестры – это, вообще говоря, хребет системы. Еще они ее глаза. Хотя судебные психиатры регулярно проверяют психическое состояние пациентов, для нас это лишь стоп-кадры. А медсестры проводят с ними весь день и могут подмечать более тонкие симптомы. Кто слышит голоса, но скрывает это? На кого седативные лекарства действуют слишком сильно? Кто жалуется на тяжелые побочные эффекты, но руки у него трясутся только при враче? Не завидую медсестрам. Обстановка в специализированных психиатрических отделениях зависит от состава больных и от того, насколько тяжело их состояние, но сплошь и рядом бывает напряженной и беспорядочной. Иногда и меня там одолевает клаустрофобия, хотя я могу уйти. При работе с некоторыми больными – возбужденными, злобными, страдающими – именно медсестры взваливают на себя бремя абьюза и оскорблений. К тому же, по моему убеждению, им мало платят. Что лишь подтверждает, что большинство медсестер делают свое дело из природной склонности к состраданию. Отношения Джордана с нашими медсестрами тоже были сложными и неоднозначными. Если выдавался хороший день, он был мил и очарователен, но горе медсестре, которая осмеливалась его отчитать. Тут сразу проявлялась другая его сторона – ипостась беспощадно-язвительного спорщика. Он ловко подбирал оскорбления так, чтобы задеть за живое, будь то сложение, возраст, раса или пол.

Когда он относительно освоился в больнице, большинство из нас решили, что пора броситься с разбега в воду и попробовать ненадолго отпустить Джордана из отделения (хотя кое-кто все-таки поджимал губы и хмурил брови).

Сначала пациента выпускают только под надзором (в сопровождении медсестры) – на 15 минут, потом на полчаса, потом на час. Если никаких сложностей не возникает, можно начать выпускать его без надзора, но пока лишь на территорию больницы. Обычно в психиатрических клиниках есть магазин, кафе, тренажерный зал и какие-то общие территории для прогулок, например, садик. Раньше пациенты еще и собирались на скамеечках всласть покурить и посплетничать с больными из других отделений, но несколько лет назад курить на территории больниц запретили (и это ударило по пациентам гораздо сильнее, чем все думали). Большинству наших постояльцев прогулка по территории больницы дается безо всяких осложнений. Самое скандальное происшествие на моей памяти – это когда мужчину и трансгендерную женщину застали обнаженными в туалете при больничном кафе. Неловкая ситуация, о гигиене вообще молчу. Если больные во время прогулок по территории больницы ведут себя должным образом, им предоставляют следующую степень свободы – выпускают под надзором за ворота. Сначала опять же ненадолго, а потом понемногу увеличивают продолжительность прогулок.

Как мы и ожидали, во время прогулки под надзором Джордан вел себя хорошо, но стоило нам разрешить ему выходить без надзора, тут же начал проверять границы. Нередко он запаздывал с возвращением, но всего на несколько минут – достаточно времени, чтобы у меня заколотилось сердце, но слишком мало, чтобы мы имели право ограничить свободу Джордана.

Когда больным разрешают выйти в город без надзора, им необходима цель и какая-то структура, куда бы они ни отправились – в кино, в колледж, в интернет-кафе, в магазин или к родственникам. Конечно, прогулка без надзора полна соблазнов («дестабилизирующих факторов» на жаргоне психиатров). Речь идет не только о различных одурманивающих веществах, но и о некоторых людях, с которыми им лучше не встречаться, – бывшие партнеры, бывшие жертвы (нередко это один и тот же человек), сообщники, которые могут снова вовлечь их во что-то противозаконное. Понятно, что каждый раз, когда врач разрешает больному покинуть отделение, главная опасность – это побег. Некоторым удается удрать даже из-под надзора. Во всех специализированных клиниках, где я работал, такое случалось раз-два в год. Наши пациенты – так себе преступные гении, денег у них мало, а все адреса родственников известны полиции, поэтому на то, чтобы изловить этих блудных сынов и водворить восвояси, обычно уходит совсем немного времени.

Есть и такие больные, которые сбегают прямо из больниц, а не когда их отпускают, и именно они – главная головная боль наших сотрудников и администрации, поскольку их потому и не отпускают, что они считаются слишком опасными, чтобы бывать в обществе. Побеги из специализированных психиатрических больниц – редкость, и так и должно быть. Эти ограды высотой 5 метров 20 сантиметров из вандалоустойчивой металлической сетки, по которой невозможно взобраться, стоят своих денег. Такие побеги из клиник, где я работал, на моей памяти случались всего два раза.

Оба случая произошли во время моего обучения на врача без квалификационной категории в начале 2010 года. В первый раз дело было летом, после обеда, когда в отделении было многолюдно, через шлюз постоянно входили и выходили посетители, и пациент попросту затесался в толпу выходящих, удрав от сопровождающей медсестры. Охранники, проверявшие удостоверения, в тот день, должно быть, обленились. Во второй раз забыли запереть служебный выход, и беглец сумел просочиться в административный коридор, взломал дверь пустого кабинета и высадил целую оконную раму. К счастью, в обоих случаях катастрофу удалось предотвратить. Оба пациента устроили себе наркотические трипы, и им не пришлось прибегать к актам насилия, чтобы угодить в руки властей. Более серьезный инцидент произошел в полузакрытом отделении на востоке Лондона, где я проходил стажировку. Это было уже после моего ухода. В июле 2015 года пациенты, по словам очевидцев, вооруженные осколками стекла, заперли шестерых сотрудников в кабинете. К счастью, никто серьезно не пострадал, а подоспевшие полицейские с электрошокерами помогли скрутить нарушителей. Им было предъявлено обвинение в нарушении общественного порядка, в том числе с применением насилия, и незаконном лишении свободы. Двоих отправили в Бродмурскую больницу (где меры безопасности не в пример строже), а трое попали в тюрьму.

Гораздо более громкий и жуткий случай произошел в 1952 году, когда серийный убийца Джон Штраффен убил маленькую девочку всего через четыре часа после того, как перебрался через трехметровую стену Бродмурской больницы и сбежал. Жертвой была Линда Боуэр, ей было всего пять лет. Она каталась на велосипеде возле специализированной больницы. Это было в деревне Аборфилд в Беркшире. Штраффен похитил девочку, а потом задушил ее. Тело ребенка нашли в поле на следующий день.

В 1951 году Штраффена отправили в Хортэм-Колони в Бристоль – в лечебное заведение для «умственно неполноценных», где медицинские чиновники навесили на него ярлык «умственно отсталый» и постановили, что у него разум 10-летнего ребенка. Предполагалось, что в детстве Штраффен «затаил злобу» и «глубокую обиду» на полицию, и одним из мотивов для серийных убийств, по-видимому, было желание причинить полицейским как можно больше хлопот. В день, когда Штраффена отправили в Хортэм-Колони, он убил девочку по имени Кристина Батчер. Вскоре после этого он убил пятилетнюю Бренду Годдард – заманил в рощу, задушил и камнем размозжил ей голову. Бросив там ее тело, он отправился в кино, где посмотрел фильм про убийцу. Три недели спустя в Бате он убил маленькую Сисели Батстоун – задушил и бросил в поле. Во всех своих убийствах он открыто сознался. Его признали невменяемым и отправили в Бродмурскую больницу, где он работал уборщиком. Ему удалось сбежать, когда ему велели прибрать в пристройке, он вскарабкался на крышу какого-то сарая и перелез через стену. На нем в этот момент была обычная одежда, и он сумел пройти 10 километров и пробыл на воле несколько часов.

В конце концов полиция перехватила его в Аборфилде, и он сказал, что «покончил с преступлениями». Назавтра нашли тело Линды, и Штраффена арестовали и обвинили в ее убийстве. Поскольку суд постановил, что можно рассматривать и прошлые преступления, присяжные сочли его виновным. Он был приговорен к смерти, но спустя месяц с небольшим после приговора министр внутренних дел изменил меру пресечения на тюремное заключение на том основании, что Штраффен был «слабоумным». Штраффен поставил рекорд по продолжительности тюремного заключения в Великобритании, который затем побил только печально знаменитый Иэн Брэди, «болотный убийца». Штраффен провел за решеткой 55 лет и умер в тюрьме Франкленд в 2007 году.

Естественно, с тех пор выражения вроде «слабоумный», «умственно неполноценный» и «умственно отсталый» сменились более удобоваримой формулировкой «страдающий расстройством обучения».

Мы никогда не боялись, что Джордан сбежит и кинется убивать направо и налево, как Штраффен, но все же, чем ближе был день, когда мы должны были отпустить его в город, тем больше головной боли мне это доставляло. Примерно через два месяца после того, как Джордану впервые разрешили погулять без надзора, кто-то из сотрудников увидел, как он сидел за уличным столиком у кафе и ворковал с неизвестной брюнеткой. Нам он о ней не рассказывал, а в ответ на прямые вопросы отрицал ее существование – враждебно и с вызовом. Между тем обо всех романтических и даже дружеских отношениях вне больницы полагается сообщать нашей команде. Эта часть работы, роль оруэлловского Большого Брата, всегда смущала меня. Не для того я сдавал зубодробительные экзамены и зубрил учебники, чтобы превращаться в разрекламированную няньку для возмущенных юных бунтарей. На каком-то уровне мне казалось глубоко неправильным поучать взрослого мужчину, что ему разрешается и чего не разрешается в отношениях с противоположным полом. Но вдруг эта неизвестная, которая привлекла его благосклонное внимание, станет его жертвой? Или, избави Боже, она несовершеннолетняя? А вдруг у него внезапно случится рецидив и он сделает ей что-то плохое? Вдруг устроит очередной пожар, но на этот раз спасатели не успеют вовремя вмешаться? Каким бы маловероятным ни был подобный сценарий, за границы возможного он все же не выходил. А отвечал за Джордана в конечном итоге именно я.

Эта загадочная девушка стала камнем преткновения и яблоком раздора в наших отношениях. Джордан страстно и возмущенно отрицал ее существование как таковое. Доказательств у нас не было. Наш сотрудник не мог обознаться. Я сомневался, справедливо ли перестать отпускать Джордана из больницы. Я подозревал, что он лжет, но это лежало далеко за пределами оправданных сомнений. Похоже, невозможно было найти практическое решение, которое было бы и справедливым по отношению к нему, и обеспечивало бы безопасность потенциально несуществующей девушки. Когда я все же собрался с духом и подступился к Джордану с вопросами о ней, он разразился ругательствами и швырнул степлером в окно в дальней стене ординаторской. Окно не разбилось – оно было армированное, – но со степлером произошла трагедия, и он больше никогда не сможет скреплять документы. Затем Джордан обрушил на меня поток расистских оскорблений. Мне бы испугаться, но нет же. Не знаю, в чем дело, – то ли я от природы такой храбрец, то ли просто притерпелся. Услышав разговор на повышенных тонах, в дверь сунулись две медсестры. Джордан взял себя в руки и вместо слов вперил в меня испепеляющий взгляд. Я помотал головой, чтобы медсестры ушли, хотя, положа руку на сердце, большинству других пациентов пришлось бы отведать иглы и/или отправиться в изолятор. Похоже, я вечно потакал Джордану, иногда бессознательно. Но словесных оскорблений оказалось достаточно, чтобы отложить прогулки на две недели. Дилемма решилась сама собой, хотя это и была пиррова победа.

Месяца полтора Джордан со мной практически не разговаривал. В какой-то степени это было для меня облегчением после такой словесной стычки. Несмотря на стоицизм во время этого инцидента, я потом несколько дней обижался на Джордана. У меня было ощущение, что меня предали, хотя непонятно, почему. Кроме того, во мне нарастала обида, что этот способный, умный юноша, которому был уже 21 год, своими руками удлинил себе срок пребывания в больнице, и без того постоянно растущий. И этому чувству не помогло даже то, что я понимал, что эмоционально слишком вкладываюсь в Джордана.

Несколько месяцев спустя лед между нами начал таять, и Джордан стал пользоваться возможностью выйти в город должным образом. А потом в один прекрасный вечер он вернулся – якобы после посещения местного тренажерного зала – и от него пахло спиртным. Когда медсестры отпустили по этому поводу какие-то замечания, он оскорбился и разразился возмущенной речью, достойной «Оскара». Только вот Джордан не знал, что у нас есть алкотестер. Меня снова позвали в ординаторскую и потребовали высказать свое мнение. Джордан объяснил, что выпил всего пинту – ведь сегодня такая прекрасная погода. Алкотестер показал три пинты, и на улице моросил дождь. Джордан взмолился не лишать его прогулок. Да и жалко было делать это незнамо в который раз, в очередной раз откладывая его прогресс. Лично мне было все равно, сколько пинт выпил Джордан, две, три или четыре. Алкоголь не входил в число его факторов риска и не играл никакой роли в поджоге, из-за которого он очутился у нас. Впрочем, сам я, наоборот, пил тогда лишь теоретически, поскольку в мою жизнь бульдозером въехали родительские посиделки и отцовские обязанности.