Чтение онлайн

Когда нужно добиться соблюдения официальных больничных правил, я действую безо всяких сомнений, но если требуется отчитать больного за всякие серые зоны, мне всегда неловко. Помню, как однажды утром мы с Джорданом сидели за столиком в общем больничном кафе и пили кофе. Так обычно не делают. В кафе было неофициальное разделение – по одну сторону зала сидят больные, по другую – сотрудники: неписаный добровольный апартеид. Поэтому наше поведение вызвало множество неодобрительных взглядов и перешептываний от обеих фракций. На нас смотрели так, словно мы члены соперничающих банд, решившие посидеть рядышком в столовой тюрьмы строгого режима. Но ведь мы просто пили кофе. Иногда Джордан держался саркастически или снисходительно и говорил со мной так, словно я полицейский, который вызвал его на допрос. Мы же знаем, что у вас на меня ничего нет, я уйду чистеньким, словно бы говорила его ухмылка.

Однако рассказ о Джордане был бы неполон без упоминания его чуткости и человечности. Он очень привязался к двум пожилым, хронически больным и беззащитным пациентам, которым психическая болезнь оставила разве что десятую долю способности нормально функционировать. Он давал им сигареты, покупал колу в банках, поддавался в бильярде. Трогательно заботился о Стэнли, старике с манерами и окладистой бородой моряка. Стэнли, совсем развалина, страдал терапевтически резистентной шизофренией и почти весь день проводил в своем любимом кресле в комнате отдыха для пациентов. Несмотря на все наше лечение, сознание у него было постоянно спутанным, и он только что-то неразборчиво бормотал. Преступление, из-за которого он попал к нам, было не самым серьезным – он вооружился мачете и попытался ограбить какой-то склад, и у него ничего не вышло. Но из-за неподатливой природы его психоза он провел в больнице уже 15 с лишним лет. Мне иногда удавалось разобрать несколько слов из его бормотания, но он либо бредил про призраков, либо спрашивал, где находится. Когда я ему отвечал, он рычал на меня и обзывал вруном. Джордан время от времени наводил порядок в палате Стэнли и отгонял других больных от его кресла. Возможно, у него сохранились обрывочные воспоминания о его собственном кратком погружении в мир психоза, символом которого был Стэнли, и он был рад, что ему удалось спастись. Джордан был человеком сложным и многоплановым, и одной из особенностей его личности, как бы он ни старался это скрыть, была доброжелательность.

Работа консультанта в Эссексе была для меня довольно тяжелой. Но дело было не в Джордане и не в других больных: главным образом меня угнетала постоянная нехватка времени. Я работал на полставки, а моя частная медико-юридическая практика процветала, и это были прекрасные новости для моего банковского счета. Но работа в суде начала просачиваться за пределы двух свободных дней в неделю. Поскольку я должен был проводить время с семьей и изменить это было невозможно, выход был только один: вставать безбожно рано (где-то в полпятого – полшестого), чтобы урвать час-другой на написание судебных отчетов. Сначала это были единичные случаи, потом они коварно переросли в норму, а затем распространились и на выходные. Я урывал два часа каждое утро даже во время двухнедельной семейной поездки в Португалию. Ризма, как и всегда, с пониманием относилась к требованиям моей работы. Она всегда предоставляла мне личное пространство – никаких лишних вопросов, никаких налогов за чувство вины.

Во второй половине 2014 года внутри моей жены завелся наш второй бамбино, что вынудило нас переехать из тесной квартирки в Масуэл-Хилл в дом в более зеленом и чуть более северном Энфилде – это на севере Лондона. Примерно тогда же от моей социальной жизни остались одни ошметки. Техно-фестивали с университетскими друзьями сменились бесконечными посиделками в кафе семейными компаниями. В кафе, где, как мне предстояло узнать, мы, вместо того чтобы дома отчитывать своих малышей за то, что они бросают на пол банки с недоеденным йогуртом, пластиковые ложки и омлет, должны были платить за привилегию проделывать это прилюдно, при других родителях, и при этом разговаривать исключительно о всевозможных трудностях воспитания детей и черпать какое-то садо-мазохистское удовольствие, выясняя, кому сильнее мешают спать. Сейчас я понимаю, что был слегка одержим медико-юридической работой. Я постоянно проверял электронную почту, пытался урвать минутку между купанием, укладыванием спать и переходами с посиделок на посиделки, чтобы вычитать черновики отчетов или перелистать материалы дела и показания свидетелей в планшете. Положа руку на сердце, это было лишнее. На горизонте постоянно маячили дедлайны, но время всегда оставалось. Просто я стал одержим. Не мог перестать думать о судебных делах. А самое странное, в тех редких случаях, когда мне удавалось сделать все и у меня не было срочных отчетов, я терял покой. Я сам не знал, что это – высокое чувство ответственности или тревожность. Может быть, и то и другое? Как ни странно, эту тревогу вызывали не преступления, насилие и рискованное поведение клиентов, которых я обследовал для уголовных процессов, или моих пациентов в больнице. Это была мысль о том, что я теряю квалификацию. Я ни разу не опоздал со сдачей судебного отчета и твердо решил так и сохранить послужной список безупречным (что мне удается и по сей день). Предавался несоразмерному самобичеванию, если забывал ответить на электронное письмо, хотя мои собственные имейлы игнорировались по несколько раз в день. Некоторые мои коллеги-консультанты были не так щепетильны, а кое-кто иногда просил отложить судебные слушания, поскольку недооценил, сколько времени уйдет на составление отчета. Почему же я так беспокоился за свою профессиональную репутацию? Наверное, дело было в глубоко укоренившемся бессознательном страхе перед лавиной критики доктора Пек, отравившей мою душу.

Когда я работал в психиатрической клинике в Эссексе, я разрывался между бесчисленными встречами (разной степени ценности), супервизией своего младшего врача, составлением непрерывного потока медицинских документов, поддержанием связей с профессионалами в самых разных областях и беседами с родственниками больных. Иногда, когда неделя выдавалась особенно напряженной, мне даже не удавалось выделить время, чтобы побыть со своими пациентами в отделении. Не только для того, чтобы провести какие-то обследования, но просто побыть рядом. Поболтать. Сыграть партию в шахматы. Сыграть партию в твистер (шучу). Я ведь, в конце концов, нес ответственность за наших подопечных. Мне казалось, что мое отсутствие – это проявление неуважения к ним (при том, что у многих уже были проблемы с властными фигурами и комплексы отверженности). За годы обучения я наблюдал у разных консультантов весь диапазон отношения к работе и попыток заручиться доверием больных. От тех, кто, подобно доктору Линфорду, постоянно маячил в отделении, до тех, увидеть которых, например, доктора Пек, было словно заметить йети. Я дал себе слово не быть как она.

Джордан прогрессировал. Не так быстро, как мне бы хотелось, но по крайней мере двигался в верном направлении. А многочисленные акции неповиновения подарили мне несколько седых волос и рецидив никотиновой зависимости, которая даровала хоть какое-то утешение. Наконец, когда с того момента, как Джордан вошел в ворота тюрьмы, прошел почти год, я решил, что он достаточно стабилен и можно попробовать ненадолго отпустить его домой. И тут-то и начались настоящие сложности.

Глава одиннадцатая. Дай мне выписать тебя!

Пациентам психиатрических клиник разрешают иногда бывать дома, как только они освоятся в отделении и при условии, что они активно участвуют в лечении. Решение о таком отпуске для большинства больных принимает лечащий психиатр-консультант (если относительно больного было отдано распоряжение об особых ограничениях, как в случае Ясмин, врачу нужно еще и получать разрешение в министерстве юстиции). Хотя все так или иначе упиралось в меня, я хотел привлечь на свою сторону всю команду. Большая часть бремени реабилитации Джордана легла на их плечи, поэтому делать этот шаг с их одобрения было бы по меньшей мере вежливо. Но Джордан не хотел, чтобы все получилось легко и просто. Мне повезло, что в той моей команде была Памела, прекрасный психолог, которой удавалось пробить защиту многих больных. И хотя она достигла с Джорданом прогресса, достойного всяческих похвал, она часто находила его ершистым и неподатливым. Джордан охотно рассказывал ей о том, как в детстве считал себя неполноценным и как его мать, та еще тусовщица, скакала по пабам, компаниям, мужчинам, а он в результате чувствовал себя каким-то неудобным аксессуаром, который ей был больше не нужен, но она потеряла чек и не могла вернуть его в магазин. Однако стоило Памеле сделать шаг вперед, как Джордан схлопывался, словно венерина мухоловка, отталкивал ее саркастическими замечаниями, фальшивыми клише или неприкрытой враждебностью. Механизм защиты, чтобы оградить хрупкую психику.

Психологов и психиатров путают с незапамятных времен. Психиатры – это в первую очередь врачи, учившиеся в медицинских школах: белые халаты, трупы, интернатуры, где приходится семенить следом за настоящими докторами, словно цыплята за мамой-наседкой. Поэтому мы обладаем профессиональными познаниями о физических болезнях и о том, как они связаны с психическими расстройствами. Мы работаем только с настоящими психическими болезнями. Кроме того, мы можем прописывать лекарства и обладаем властью отправлять больных на принудительное лечение. Задача психологов – оценивать эмоции и личность, обычно, но не всегда, в контексте психической болезни; исключение, подтверждающее правило, – спортивные психологи. Психологи занимаются с пациентами (которые нередко предпочитают называть себя клиентами, поскольку они психически здоровы) психотерапией (разговорной терапией), зачастую углубляясь в травмы и отношения в прошлом. Они изучают только вопросы психического здоровья, но не общую медицину. Если они получают ученую степень, их называют «доктор Х», но это не тот доктор, который врач. Никто из нас не укладывает вас на кушетку. Обширнее моего опыта общения с людьми, которые плохо понимали, кем я работаю, и называли меня психологом, разве что опыт общения с людьми, которые не понимали, как произносится и пишется мое имя. Это происходит со мной в электронной переписке практически ежедневно – и я не преувеличиваю. Поясню, что, хотя мое имя пишется Sohom, меня зовут Шохом (почти что Шхом), что очень неудобно, и родители назвали меня так с единственной целью – заставить окружающих всю жизнь мучиться. А Soham (читается Соэм) – это деревушка в Кембриджшире, печально знаменитая тем, что в августе 2002 года Иэн Хантли убил там двух 10-летних девочек.

Бурные отношения с Джорданом были и у Элейн, нашего эрготерапевта. В Великобритании эрготерапевты есть во всех судебно-психиатрических клиниках, и они помогают организовывать для пациентов всевозможные занятия, от выгуливания собак до выпечки хлеба и от футбольных матчей до тренировок в тренажерных залах. Большинство постоянных обитателей наших отделений – безработные с огромным стажем (как правило, годы тюрьмы и лечения в психиатрических больницах не украшают резюме), и у них обычно нет особых академических достижений. Некоторые прочно погрязли в криминальном мире, а кто-то там даже родился. Выписывать пациентов на волю, когда у них так мало возможностей законно заработать себе на жизнь, – значит обрекать их на провал. Кроме того, эрготерапевты помогают получить образование или квалификацию онлайн или на курсах в местном колледже. А иногда они учат пациентов простым ремеслам – печати на футболках, работе за кассой, искусству бариста (как тот алкоголик с тяжелым тревожным расстройством, который грабил почтовые отделения) или парикмахерскому делу (как тот парикмахер, который модно стриг Джордана). Элейн сообщила нашей команде, что в школе Джордан получал оценки ниже среднего, хотя явно очень умен. У нас быстро кончились обучающие материалы и книги, которые были бы для него достаточно сложны и интересны, однако он сопротивлялся самой идее обрести свое призвание, пока находится в больнице. У него была одна мечта – стать диджеем, а поскольку больница не могла ни предоставить ему аппаратуру, ни обеспечить выступления, остальное его не интересовало. Мы сильно подозревали, что после выписки он найдет себе альтернативные секретные методы зарабатывания денег – скорее всего, какие-нибудь неаппетитные.

Джордан лишний раз показывал, что согласен на реабилитацию только на своих условиях, тем, как вел себя с нашей соцработницей Мэри: он всегда был готов пойти ей навстречу, старался угодить и вообще был обезоруживающе очарователен. Мэри помогала ему с финансами и организовывала посещения. Еще на соцработников в психиатрических больницах обычно возлагают обязанность поддерживать связь с родственниками и друзьями от имени пациента. Однако в случае Джордана, как говорила Мэри, все было иначе: он не раскрывал карт и, как видно, предпочитал общаться с родными и близкими по минимуму.

Все вышеупомянутые сотрудники в совокупности называются «многопрофильная бригада», что почему-то вызывает у меня ассоциации с шаолиньскими монахами из перенасыщенных сценами насилия фильмов категории 18+, которыми я так увлекался в детстве, поскольку тех тоже учат самым разным видам боевых искусств. Кабинеты большинства членов нашей группы расположены вне отделения – своего рода оазисы спокойствия. А вот медсестры, с другой стороны, постоянно пребывают в самом центре торнадо – в глазе бури. Они все дежурство проводят в отделении, должны надзирать над больными круглые сутки, без выходных и обеспечивают весь диапазон повседневных дел – и интересных, и так себе. Они, собственно, играют роль мамочек: их задача – заставить больных встать с постели, уговорить одеться, проследить, чтобы они нормально поели, раздать лекарства, обеспечить доступ к деньгам и ценным вещам, которые от греха подальше держат под замком на сестринском посту. Кроме того, они сопровождают некоторых больных, когда их временно отпускают домой или на прогулку. Вдобавок медсестры пристально наблюдают за особо опасными больными (когда есть опасность либо агрессии по отношению к окружающим, либо преднамеренного самоповреждения). Хорошие медсестры (таких очень много) действуют согласованно, чтобы создать дружеские связи с больными. Они проводят с ними беседы один на один и стараются быть для них словно наперсники, родители и друзья. Плохие медсестры (таких меньше) больше сосредоточены на своей авторитарно-ограничительной роли. Многовато кнута, маловато пряника.