Чтение онлайн

Помимо откровенной лжи, беда была и в другом: если Джордану сойдет с рук такого рода поведение, это станет прецедентом. Некоторые мои пациенты, в отличие от Джордана, получали большие дозы медикаментов, которые взаимодействуют с алкоголем, а кое-кто, выпив, становился расторможенным и буйным. Были среди них и выздоравливающие алкоголики. Если бы мы ослабили правила ради Джордана, это могло запустить цепную реакцию среди остальных больных. Они бы решили, что Джордан у нас в любимчиках, либо заметили бы слабость, которой можно воспользоваться.

Последней каплей стало одно пасмурное утро. Я сидел в кабинете, и мне предстояло еще несколько часов проработать над срочным судебным отчетом, который нужно было подать завтра утром, и тут мне позвонила медсестра.

– Он опять за свое, – сказала она.

Я понял, кого она имеет в виду и что именно произошло, не успела она и слова добавить. По-видимому, Джордан заметил слабое звено в моей кольчуге, когда я простил ему возвращение в нетрезвом виде, и на сей раз вернулся пьяный в стельку. Он, естественно, все отрицал и отказался дышать в алкотестер. Я бросил трубку, запер дверь и заорал. Прошел по отделению, стараясь дышать поглубже. Мне нужно было попасть в палату Джордана, поскольку выходить он отказался. Едва я открыл дверь, меня окатило волной пивного перегара. Сначала Джордан отрицал, что вообще пил, потом заявил, будто я сказал ему, что ему разрешается пить на прогулках, – и вдруг сорвался. Ринулся ко мне, ткнул мне пальцем в лицо и прижал спиной к платяному шкафу, разбив зеркало. Глаза у него были безумные, щеки приобрели оттенок раскаленного докрасна металла, из уголка губ текла слюна. Его тирада была тщательно продумана. Между взрывами крайне расистской ругани он, как ни парадоксально, обвинял меня в том, что я веду себя с ним как расист. Он сказал, что у него есть друзья, пригрозил, что меня выследят до дома и вырежут всю мою семью. «Замочат пером под ребро», цитируя его сленг.

Мне грозили далеко не в первый и не в последний раз за время работы, но тут я чувствовал, что все это какое-то очень личное, нутряное. Не нажал тревожную кнопку, которую мы обязаны носить на ремне, предположив, что Джордан успокоится, как всегда бывало раньше. Другой больной услышал крики из комнаты Джордана и сказал медсестрам, а те вызвали бригаду быстрого реагирования. Они окружили Джордана и дали ему успокоительное. Когда на тебя кричит пациент, это очень унизительно для врача как для властной фигуры, потому что мне нельзя было возражать ему. Как он смеет обвинять меня в предвзятом отношении к нему? Я, наоборот, прогнулся ради него, отстоял его право на прогулку, несмотря на сопротивление своих же коллег. Так что мне очень даже хотелось наорать на него в ответ. Но то, к чему это привело и чем кончилось, лишило меня всякого желания оставить за собой последнее слово. У меня не было выбора – я покорно побрел вон из его комнаты, провожаемый гнусной усмешкой и еще несколькими оскорблениями в виде взглядов.

Я никому не сказал ни о том, что Джордан пихнул меня на шкаф, ни об угрозах расправы. Может быть, напрасно. Некоторые мои коллеги даже заявили бы в полицию. Угрозы расправы, строго говоря, – это преступление, а раз пошла такая пьянка, что мной разбили зеркало (простите за каламбур), это, строго говоря, могло считаться нападением. Но мне было не страшно – скорее обидно. Я думал, у нас есть какое-то взаимопонимание (да, извращенное). И, признаться, мне помешал обратиться к властям и еще один фактор – время. Вечерело, а мне предстояло еще несколько часов набирать и редактировать этот противный судебный отчет. Опыт научил меня, что вызовы из нашей психиатрической клиники для полиции обычно не в приоритете (думаю, это логично, учитывая, что виновные в угрозах и нападениях были уже задержаны), и могло случиться, что я прожду несколько часов, прежде чем приедут полицейские. А возможно, мне, невзирая на все случившееся, из бессознательного фаворитизма не хотелось в очередной раз портить досье Джордана и еще сильнее ставить под удар его выписку, которая и без того никак не давалась нам в руки. Месяца через полтора он выдавил что-то вроде извинения. Я в ответ формально пожал плечами. Сейчас я понимаю, что надо было воспользоваться случаем подробно обсудить этот инцидент. Не столько ради того, чтобы увидеть, как Джордан корчится, сколько ради того, чтобы позволить ему осознать последствия своих поступков и понять, как легко испортить отношения и оттолкнуть от себя людей.

Через несколько месяцев после того, как Джордан угрожал мне и пытался избить, мне настала пора брать две недели отцовского отпуска после рождения нашего второго сына Райяана, благословившего нашу с Ризмой жизнь и снова проклявшего наш сон. У этого существа волосы были гораздо жиже, чем у первого, а ноздри как у дракона. Сотрудники, конечно, знали, что я уйду в отпуск, а пациенты – нет. Нам настоятельно не рекомендовали рассказывать больным о своих семейных обстоятельствах. В тюрьмах это еще опаснее, но и в больницах пациенты, особенно склонные к антиобщественным поступкам, могут воспользоваться этими сведениями в своих интересах, например, чтобы шантажировать сотрудников компрометирующими материалами (и даже фотографиями) или через сообщников выйти на кого-то из сотрудников вне больницы и взятками либо угрозами заставить пронести им контрабанду – телефоны или наркотики. Кроме того, поддержание профессиональных границ укрепляет необходимую динамику отношений пациента и профессионала. За неделю до отпуска Джордан сказал: «Поздравляю с пополнением в семье». Очевидно, кто-то из сотрудников допустил утечку информации. Это не было катастрофой, и я уверен, что Джордан не собирался мне грозить, а просто хотел проявить вежливость. Однако в моей памяти невольно всплыли его мрачные зловещие слова, произнесенные несколько месяцев назад, когда он угрожал расправой и мне, и моим близким. «Замочат пером под ребро» – так мне помнилось.

В конце концов Джордан все-таки начал сотрудничать с нами. Стал заниматься трудотерапией, хорошо вел себя в отделении и, насколько нам было известно, не вытворял ничего незаконного, когда его отпускали. Бюрократические препоны, которые нужно преодолеть, чтобы выписать пациента, могут стать настоящим кошмаром, в зависимости от того, насколько хорошо срабатывает государственная служба охраны психического здоровья, которая будет нести ответственность за больного во внешнем мире. Нередко это классический пример того, что у семи нянек дитя без глазу. Если система работает слаженно, достаточно обратиться к одному чиновнику, у которого хороший контакт с коллегами. Если она дает сбой, обычно к делу привлекают слишком много медицинских работников, у каждого из которых свои представления о том, что нужно пациенту, и свои собственные требования, пожелания и ожидания по поводу того, в чем именно должны состоять в этом конкретном случае реабилитация и дальнейшее наблюдение (и все это требует колоссальной бумажной работы).

История с выпиской Джордана была особенно заковыристой и затянутой. Когда мы наконец разобрались, к какому именно региону должна относиться служба, которая за него отвечает, оказалось, что Джордана не устраивает ни один из хостелов, которые мы предлагаем. Каждый раз, когда делалось и отвергалось очередное предложение, это влекло за собой поиск новых вариантов поселения, новых контактов среди сотрудников хостелов, множество телефонных звонков, заполнение еще кипы бланков и организация одного-двух визитов (для чего требовалось сопровождение кого-то из наших медсестер, а значит, мы отрывали их от ухода за больными).

Но это были еще цветочки, а ягодки ждали впереди. Когда в окрестностях не осталось буквально ни одного хостела, план изменился: Джордан поедет жить к матери. Едва ли это было идеальное решение, не в последнюю очередь потому, что он два с половиной года назад хотел ее убить. Кроме того, ему полагалось через день являться в дневной стационар, чтобы обеспечить профессиональное наблюдение над его психическим состоянием. Наша штатная соцработница Мэри летом 2016 года организовала ему пробную поездку к матери на выходные, и за это время он должен был два раза посетить дневной стационар. На первый прием он опоздал на три часа и только сидел в углу и щерил зубы. На втором приеме он тоже проявил себя неважно. Когда утром в понедельник медсестры приехали забрать его из дома матери, ее саму они не застали, зато застали следы буйной вечеринки, которая, видимо, продлилась все выходные. Как мне рассказывали, в доме повсюду лежали мертвецки пьяные гости, разило травкой, а на полу валялись презервативы и бутылки из-под сидра. Джордана отвезли обратно в отделение; было ясно, что за все выходные он почти не спал. У Джордана много недостатков, но что с ним не соскучишься – это точно.

Все планы по выписке пришлось отменить. Карточный домик рухнул. Мы должны были вернуться к чистому листу. Все еще сильнее осложнялось тем, что Джордан за эти выходные ухитрился еще и сделать ребенка своей девушке. Да-да, своей девушке! Джордан признался, что у него был роман с девушкой, жившей неподалеку от его дома, просто он как-то не подумал сообщить нам об этом. Роман длился все время его госпитализации (на тот момент уже больше двух лет). Очевидно, он регулярно нашептывал ей по телефону милые глупости. Это могло объяснить, почему он всегда так хитрил и прятался во время телефонных разговоров и держал трубку у самых губ. Я знал, что она ни разу не навещала Джордана в больнице, но, вероятно, приезжала повидаться с ним, когда его отпускали погулять. Может, это она – та таинственная брюнетка? Может быть, это она постоянно пополняла его банковский счет, чтобы он всегда носил «топовый шмот»?

Мы ступили на минное поле. Сможет ли Джордан общаться с ребенком, отцом которого стал, если будет по-прежнему находиться на принудительном лечении? Привлекать ли социальные службы? Впрочем, его девушка потеряла ребенка на раннем сроке. Подозреваю, что сделала аборт, хотя Джордан не делился с нами такими подробностями. Я думал, он огорчится и, вероятно, опять что-то устроит. Но ему, по-видимому, было абсолютно все равно. Как и на протяжении всего процесса его реабилитации, его безразличие тревожило меня гораздо сильнее, чем он сам. Это было просто невыносимо. Но мне пришлось проглотить всю горечь разочарования. Моя работа – поддерживать, а не осуждать.

Джордан мирно прожил в отделении еще полгода, прежде чем я смог обратиться к уполномоченному с просьбой снова рассмотреть план выписки. Последние несколько месяцев пребывания Джордана у нас были самые спокойные. Он держался тише воды ниже травы. У нас не было ощущения, будто мы сломали его, скорее он просто наконец понял, что из-за своего бунтарства напрасно тратит жизнь. Он провел у нас почти три года. За это время я выписал нескольких больных с гораздо более тяжелыми психическими болезнями, которые всего-навсего были готовы играть по правилам. По правилам игры, в которую я понемногу переставал верить.