Чтение онлайн

– Вы правы. Генри непредсказуем и, вероятно, до сих пор слышит голоса, хотя и отрицает это, – был мой излишне бодрый ответ. – Но у него уже больше четырех месяцев не было срывов, и я не думаю, что с нашей стороны было бы реалистично надеяться еще больше смягчить его симптомы. Давайте стиснем зубы и попробуем его отпустить – один раз, ненадолго и под надзором. Иначе мы его так никогда и не выпишем, чего доброго.

– Направлять Марка в эту общественную службу по лечению наркомании и алкоголизма нет никакого смысла, – сказала затем Марго. – Я уже работала с ними раньше, они просто не отвечают. Только время зря потратим.

– Вы правы. Достижения у них так себе, а когда тобой пренебрегают, это обидно. Но даже если служба не ответит, у нас по крайней мере останется документальное подтверждение, что мы пытались к ним обратиться. Тогда общественная служба психиатрической помощи, которая будет наблюдать его, когда он выйдет из больницы, сможет повторно направить его туда в будущем. Пусть у них на всякий случай сохранятся копии наших документов.

Марго вздохнула.

– Не понимаю, почему мы должны делать всю работу.

– Потому что до момента выписки он наш пациент. Знаете, давайте я набросаю черновик направления. А вам останется только послать его по имейлу. – Я солнечно улыбнулся, сжимая под столом кулаки.

К концу первого месяца я сумел познакомиться с больными и добиться от большинства из них некоторого доверия (хотя один старичок с бредовым расстройством был убежден, что я собираюсь жениться на его бывшей жене и держу его в больнице, чтобы не маячил на горизонте). Я выуживал идеи из Эмелии и заставил кое-кого из лентяев выполнять свои обязанности. Месяца через полтора я уже начал избавляться от чувства, что я маленький мальчик, примеривший папин пиджак и туфли, чтобы притвориться взрослым. Когда-то, еще студентом, я изображал открытость и доступность, а потом и правда их добился, так и сейчас я изобразил лидера – и стал им. Я оттрубил свой трехмесячный срок. Поскольку мне постоянно не удавалось нормально поспать из-за сына, а иногда мне снились кошмары, что я явился на обход нагишом, я валился с ног от усталости. Однако нам с командой удалось выписать четырех пациентов, в том числе двоих очень опасных, которые пробыли в больнице очень долго и не поддавались усилиям моих предшественников. Один был поджигатель-рецидивист лет 50, страдавший шизофренией. Более 20 лет он не мог вырваться из порочного круга: сначала он относительно неплохо функционировал вне больницы, но потом всегда случался рецидив, потому что он бросал принимать лекарства. Тогда у него возникали бредовые идеи, что он может контролировать пламя. Задача была не в том, чтобы вылечить его, а в том, чтобы надолго взять шизофрению под контроль. Мы стабилизировали его при помощи уколов-депо, которые делала медсестра, а от них невозможно было увернуться, в отличие от приема таблеток. И отправили его в пансион для проживания с сопровождением, где по 12 часов в день находились медработники. Выписали больного по договору (это называется «распоряжение об амбулаторном принудительном лечении»), а это означало, что он обязан делать инъекцию антипсихотика ежемесячно под угрозой немедленной госпитализации. Кроме того, мы выписали алкоголика под 40, страдавшего сильнейшим тревожным расстройством, который ограбил два почтовых отделения при помощи муляжа пистолета. После интенсивной психотерапии, главной целью которой было укрепление уверенности в себе, а также тщательного подбора медикаментов и курса реабилитации для алкоголиков его психическое состояние стало несопоставимо лучше. Неумелые попытки ограбления были связаны с ограниченными финансовыми возможностями и с тем, что тревожность не позволяла ему работать. Во время второй попытки, за которую его арестовали, он воспользовался деревяшкой в форме пистолета, которую выкрасил в черный цвет маркером, и попался, когда охранник увидел, что ладони у него выпачканы чернилами, почуял подвох, скрутил его и повалил на пол. Благодаря работе с Эмелией этот больной не просто выучился на бариста, но и устроился на полставки в местное кафе. Когда мы только познакомились, он был такой тревожный, что не мог даже разговаривать, а когда выписывался, отпускал шуточки на прощание – что-то насчет того, что во время судебного процесса так основательно изучил право, что из него может получиться не бариста, а барристер (хорошая попытка, три очка). Еще в больнице ему удалось восстановить давно разорванные отношения с матерью, и она даже предложила ему пожить у нее, когда он выписался. И, что не менее важно, мне все-таки удалось добиться уважения команды. Среди самых ярких моментов за время моей вахты – небольшая автомобильная авария и тот случай, когда одна сотрудница разрыдалась в разгар обхода (это было из-за измены жениха, а не из-за моих административных просчетов). В последнюю неделю у меня в кармане рубашки протекла красная ручка, а я этого не заметил и разгуливал в таком виде, будто меня пырнули ножом в грудь. Безусловно, в любой больнице такой вид вызвал бы подозрения, а особенно в отделении судебной психиатрии, где кое-кто из пациентов уже пытался кого-то зарезать, а по крайней мере один когда-то напал на психиатра. Увидев такое, одна медсестра завизжала и нажала тревожную кнопку, отчего я примчался к ней на сестринский пост. Другие сотрудники увидели, как я бегу по коридору весь в крови, и вызвали бригаду быстрого реагирования. Я ворвался в дверь, медсестра метнулась ко мне и принялась расстегивать на мне рубашку, что мне очень польстило, но все же слегка озадачило. Приехали спасатели и ринулись к нам, устроив кучу-малу. Потом пришлось долго извиняться, и они наконец ушли. От крайней неловкости лицо у меня стало под цвет рубашки (а такого непросто добиться, учитывая цвет моей кожи).

Я не только научился руководить бригадой психиатрической помощи, но и начал понимать, что за кулисами того, что я себе представлял, скрывается гораздо больше бумажной работы, имейлов и административной работы, чем я думал, и многое из этого я считал бессмысленным. Это заронило в мою душу семя сомнения, которое впоследствии проросло и расцвело пышным цветом.

Но еще я узнал, что готов. Я понял, что могу работать консультантом, даже если почти не сплю, дома царит хаос, а сотрудники вечно всем недовольны. Я способен принимать важные решения без поддержки, супервизии и надежных тылов. А значит, в нормальных условиях я буду просто чудеса творить – разве не так? Ощущение было словно у стайера после высокогорных тренировок. Ведь, наверное, если вернуться на уровень моря, станет только легче. Логично же, правда?

Глава десятая. Закрытое отделение как вещь в себе

Я познакомился с Джорданом Дорианом, одним из самых сложных моих пациентов, в мае 2014 года. Месяца за два до этого меня наградили положенным «Сертификатом об окончании обучения» по судебной психиатрии, который подтверждает, что врач прошел образовательную программу, принятую в Великобритании, и может работать полноправным консультантом. Больше никакой супервизии. Мои решения не требуют чьего-то одобрения. От этого я почувствовал себя словно важный мафиозо. Некоторые врачи вставляют сертификат в рамку и вешают на работе. Правда, с такими обычно не хочется оказаться рядом на банкете. Сейчас я даже не уверен, что знаю, куда его задевал.

Я беспокоился, что трудно будет найти постоянное место консультанта в Лондоне или окрестностях. Кое-кому из моих предшественников после окончания обучения пришлось перевозить всю семью в другие места – таким вялым был рынок труда. Опасения не оправдались: мне повезло, и меня отобрали на эту роль в маленьком отделении для опасных пациентов в Эссексе, в часе езды от нашего дома. Я выбрал работу на полставки, три раза в неделю, чтобы в свободное время заниматься продвижением частной медико-юридической практики. Это был заметный риск, поскольку такого рода работа не может вестись по договору, так что нет никаких гарантий, но мой опыт показаний в Олд-Бейли не давал мне покоя, словно заноза.

Дома наш сын приближался к первому дню рождения, понемножку толстел, сохраняя манеру комически хмуриться, и с такой яростью сражался со мной во время каждой смены подгузников, словно я хотел украсть его какашки и их нужно было отстоять. Жена после декретного отпуска вернулась на работу – она вела спецкурс по психологии в старшей школе – и компания взрослых людей помогла ей вернуть здравый рассудок. Ночи по-прежнему оставались испытанием, но степень и накал слез и воплей постепенно смягчались. Я был снова допущен в нашу двуспальную кровать, которая по сравнению с раскладным матрасом была просто роскошной.

Итак, теперь я был настоящим взрослым консультантом, а Джордан – первым больным, за которого я нес полную ответственность на всем протяжении его реабилитационного пути через больницу – именно я провел первичное обследование, по результатам которого он и попал на принудительное лечение согласно закону об охране психического здоровья, и мне предстояло наблюдать за его лечением и выздоровлением, а затем – за реабилитацией до самой выписки. Никакого начальства, которое следило бы за моей клинической работой. Полная независимость.

Когда наши пути пересеклись впервые, Джордану было 19, он сидел в тюрьме, и состояние его было плачевным. До нашей встречи я прочитал материалы дела и знал, что Джордана арестовали по обвинению в преднамеренном поджоге, подвергшем опасности жизнь человека. Джордан запер окна и двери своего дома, пока его мать спала наверху, и устроил пожар в кухне при помощи жидкости для розжига. Я атеист, но все равно благодарю Бога за то, что мать Джордана проснулась от запаха дыма. Она бросилась к выходу и – насколько я понял – даже не попыталась сдвинуть с места Джордана, который сидел за столом в тесной кухне и завороженно глядел на разгорающееся желтое пламя. Входная дверь была заперта, ключ куда-то подевался. Джордан не реагировал на крики матери, которая билась и скреблась в дверь. Она позвала на помощь соседей, те вызвали полицию и разбили кирпичом окно в гостиной, благодаря чему она спаслась. Пожарным пришлось буквально выволочь Джордана из дома.

Обследование Джордана в тюрьме Темсайд заняло у меня жалкие 10 минут после мучительных двух часов в лондонских пробках, получаса в очереди у ворот тюрьмы и 45-минутного осмотра службой безопасности (полный обыск, сканирование отпечатков пальцев, миноискатель, собаки-ищейки). Тюрьма Темсайд открылась только в марте 2012 года и была новее и современнее учреждений, с которыми делит территорию, в том числе тюрьмы Белмарш. От внутренней отделки на меня повеяло шиком, как в аэропорту. С тех пор как у меня здесь было назначено первое обследование заключенного – примерно за годом раньше, – я затаил обиду на тюрьму Темсайд, где меня продержали в каком-то коридоре больше двух часов, а потом сообщили, что мой визит отменен безо всяких объяснений, причем сообщили об этом весьма резко и не сочли нужным извиниться (одна звездочка).

После того как надзиратель провел меня вместе со стайкой адвокатов через очередные исполинские запертые ворота, один из охранников похлопал меня по плечу. У меня упало сердце: я решил, что Джордан отказывается видеться со мной, а может быть, произошла очередная административная ошибка и мое посещение снова отменили. Однако надзиратель сказал, что этот охранник проведет меня прямо к Джордану, поскольку тот уже неделю наотрез отказывается выходить из камеры. Это было нетипичное поведение для сотрудника тюрьмы, поскольку получалось, что в тюремном крыле останется на одного из его коллег меньше, а между тем в тюрьмах хронически не хватает персонала и охранников так же мало, как медсестер в психиатрических больницах. Это предложение показывало, что они, по-видимому, сильно беспокоятся за Джордана. Как всегда, прокладывая путь через чрево пенитенциарного заведения, я был вынужден вежливо, но твердо отогнать нескольких арестантов, которые пытались ко мне приблизиться. Кто-то спрашивал, кто я такой. Кто-то догадался, что я врач (по национальности и костюму, конечно) и попытался предъявить мне всевозможные жалобы. Один даже проскакал рядом на одной ноге, а вторую, перевязанную, поднял и спросил, что делать с раной, которая медленно заживает. Думаю, он привык, что надзиратели морочат ему голову, и не поверил, когда я сказал, что для его случая у меня недостает квалификации, а вскоре мне удалось отделаться от него благодаря лестничному пролету. Охранник сказал, что Джордан ни с кем не разговаривает с тех пор, как его арестовали, не моется, а в последнее время еще и не ест (хотя он не знал, сколько времени длится голодовка, а жаль). Кроме того, Джордан бормочет что-то себе под нос. В его речах, по большей части неразборчивых, часто упоминались Христос и рай. Громко звякнул отодвигаемый засов, пронзительно заскрипела открываемая дверь, и я вошел в камеру. Джордан съежился в углу, обхватив колени, и вид у него был одновременно и недоумевающий, и запуганный до полусмерти. Он выглядел моложе своих лет, очень бледный, с всклокоченными волосами и жидкой бороденкой. Пальцы с грязными ногтями дергались, словно играли на невидимых клавишах. В камере было совершенно пусто. На стенах никаких постеров с вызывающе-полураздетыми женщинами, которые я видел практически во всех камерах мужских тюрем, где мне доводилось побывать. Меня Джордан словно и не заметил. Вонь в камере стояла невыносимая, но я как-никак профессионал (да и дома у меня тогда был годовалый ребенок, поэтому я успел притерпеться к самым разным гнусным запахам), поэтому я присел на корточки рядом с Джорданом и представился.