Чтение онлайн

На задворках моей психики, а иногда и в страшных снах (помимо сна про то, как я пришел на обход нагишом) мельтешили и другие страшные мысли – о том, что статистически неизбежно, что кто-то из моих больных совершит тяжкое насильственное преступление, например, убийство. В практике судебных психиатров такое может произойти, пока пациент в больнице или на прогулке, либо уже после выписки.

В пример можно привести кошмарную историю, от которой у меня мурашки бежали по телу еще во время обучения. Доктор Даниэль Канарелли, французский психиатр, оказалась в зале суда не как свидетель-эксперт, а как подсудимая, и была приговорена к году условно и к штрафу в семь тысяч евро, поскольку один ее пациент, Джоэль Гайяр, страдавший параноидной шизофренией, убил человека. Это страшное преступление произошло примерно в феврале 2004 года, но привлекло мое внимание, когда мы с моей приятельницей Дженни, тоже будущим психиатром, сделали стендовый доклад об этом случае, чтобы просветить соучеников на студенческой конференции. Дело было в 2013 году, через месяц-другой после того, как доктор Канарелли на скамье подсудимых выслушала гневную речь судьи, и примерно за год до того, как я начал специализироваться по судебной медицине.

В прошлом доктор Канарелли несколько раз отправляла Гайяра на принудительное лечение. Однако, по словам обвинителей, в дальнейшем она не смогла правильно поставить ему диагноз и продолжала заниматься с ним неэффективной терапией, игнорируя рекомендации коллег, которые советовали госпитализировать Гайяра в специализированную клинику.

Судя по всему, месье Гайяр сбежал во время консультации. Доктор Канарелли обратилась в полицию, однако, несмотря на это, три недели спустя ее пациент зарубил топором 80-летнего гражданского мужа своей бабушки. Власти сочли, что в это время у него был психоз и он не отвечал за свои действия, поэтому его освободили от ответственности. Французский суд постановил, что доктор Канарелли проявила халатность, недооценила риск и не приняла в расчет насильственные действия Гайяра в прошлом. Коллеги, в том числе союз французских психиатров-госслужащих, отстаивали ее и утверждали, что Канарелли сделали козлом отпущения в сложном непредсказуемом деле.

Говоря по справедливости, в методах лечения доктора Канарелли и правда видны недочеты. Однако и во многих других случаях, как это ни неприятно, риск не всегда предсказуем: предрекать будущее неспособны даже эксперты.

Психиатры – не экстрасенсы. У больных не всегда проявляются симптомы и особенности поведения, предвещающие вспышку насилия. Было бы совершенно негуманным, бессердечным и неприемлемым держать пожизненно под замком человека, совершившего насильственное правонарушение, только потому, что он психически болен. Да и с логистической точки зрения это вызвало бы закупорку системы и лишило лечения следующего правонарушителя с острым психическим расстройством, которому пришлось бы ждать в тюрьме. Поэтому лучшее, что мы можем сделать, это по мере сил лечить симптомы и реабилитировать пациентов при помощи широкого арсенала медикаментов и психологической терапии. В дальнейшем придется принять решение о выписке. Стиснув зубы.

Никто из моих бывших больных, насколько я знаю, не совершил в дальнейшем тяжких насильственных преступлений, но это, вероятно, объясняется не моим врачебным искусством, а скорее тем, что я успел проработать судебным психиатром при больнице совсем недолго. Тем не менее я видел, как дорого это обходится некоторым из коллег. Допросы в полиции, необходимость постоянно держать в курсе дела и консультировать сотрудников, беседы с членами семьи больного, а иногда и жертвы, вызовы на ковер к больничному начальству и дотошные расспросы в рамках внутреннего расследования серьезного инцидента. Это страшный удар по самолюбию, самоуважению, уверенности в себе и душевному здоровью многих компетентных психиатров. Я видел, как на фоне этого ада мои коллеги стремительно стареют за две-три недели. Вероятность, что такое случится со мной, не давала мне покоя. Хочу ли я быть винтиком в системе, которая хотя бы отчасти виновата и иногда обвиняется в том, что выписывает пациентов, которые потом причиняют вред окружающим? У меня и так появились две серьезные причины лишиться сна прямо дома, хотя, признаться, старший постепенно приучался спать всю ночь и почти всегда оставлял постель сухой.

Другой ложкой дегтя в бочке меда моей любви к работе была необходимость всегда быть отрицательным героем. У меня ушло некоторое время на то, чтобы по-настоящему понять, что хотя психиатры должны держаться с больными дружелюбно, мы им не друзья. При таком опасном контингенте нам часто приходится насильно давать лекарства, отказывать в прогулках, навязывать границы и правила, а иногда еще и давить на больного, чтобы он участвовал в реабилитации. Нам нужно отвечать «нет» людям, которым и без того трудно соблюдать правила, и командовать людьми, которым и без того трудно подчиняться властным фигурам. Чтобы быть отрицательным героем, нужно уметь держаться отстраненно. Излишняя сердечная теплота может сильно затруднить дальнейшее установление профессиональных границ и поэтому, как ни парадоксально, испортить отношения. И сколько бы экзаменов я ни сдал, сколько бы обследований ни пронаблюдал, они меня этому так и не научили. Только сложные взаимодействия с больными вроде Джордана и Ленни.

А последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, стала бумажная работа. Главным образом на ее количество влияют судебные тяжбы в сфере здравоохранения, количество которых в последние годы растет экспоненциально. Национальная служба здравоохранения в 2018–2019 годах выплатила 2,4 миллиарда фунтов компенсаций за халатность – примерно два процента всего бюджета Великобритании. Это взрастило культуру «прикрой свою задницу». Казалось бы, такое говорится просто ради красного словца, но я слышал это выражение за свою карьеру раз сто с лишним. Увы, из-за такой оборонительной тактики в больнице, где я работал, чудовищные объемы документации стали нормой. Причем не только истории болезни – буйно расплодились бланки, которые нужно было заполнять, чтобы выполнить любую рутинную задачу, принять любое решение. В них не содержится никакой клинически ценной информации – это документы, где просто подтверждается наш базовый профессионализм, чтобы избежать потенциальных обвинений.

Жизнь полна унылых административных обязанностей, заниматься которыми нам неохота – от техосмотров до оформления налоговых вычетов. Так и большинство профессий. Нет никаких причин, почему в моей все должно быть устроено иначе, но, насколько я могу судить, это редко идет на пользу пациентам. Руководство отчитывает нас за то, что мы не успеваем подготовить свою гору бессмысленных бланков и бумажек в срок. Но при этом, похоже, реальному прогрессу наших подопечных уделяется минимум внимания.

Я понимал, что мы активно помогаем реабилитировать больных. Но у меня крепло ощущение, что это лишь второстепенная задача после достижения навязанных целей и исполнения административных обязанностей. Я тонул в болоте всевозможных показателей, которых от нас требовало руководство, – иногда с настойчивостью гестаповцев. Подчас возникало ощущение, что эти бумажки нападают на меня из засады. Я понимал, что надо спасаться. Обдумывал перевод в другую больницу. Но главные сложности – документация, необходимость иногда глушить больных лекарствами, рецидивы у прошлых пациентов, пожизненное заключение для неизлечимых и, естественно, необходимость быть отрицательным героем – все это последует за мной на новое место. Стоит упомянуть, что многие мои коллеги были вообще-то довольны своей работой. Мои жалобы, пусть и неоригинальные, не беспокоили их так сильно, как меня. Полагаю, кротость и терпение никогда не входили в число моих добродетелей.

Я все равно хотел работать с психически больными преступниками. Меня не только увлекали их биографии, не только ответ на вопрос, почему те или иные люди совершают те или иные ужасные злодеяния: я чувствовал, что заботиться о дважды стигматизированных, о тех, к кому общество повернулось спиной, – это особая честь для меня.

Большую роль в неудовлетворенности работой, помимо самой системы, играло и мое нетерпение. Я хотел, чтобы работа была динамичнее, чтобы дела сменяли друг друга быстрее, чем в больнице. Мне нужна была интеллектуальная встряска для дефибрилляции мозга. Я знал, что для того, чтобы по-настоящему ощутить вкус смеси из насилия и психической болезни, мне нужно проникнуть в самое чрево чудовища.

Часть II. Тюрьмы

Глава пятнадцатая. Мозгоправ за решеткой

В начале 2017 года, когда я решил отказаться от своей роли в специализированных клиниках, я нашел работу на полставки в самой большой женской тюрьме в Европе, которая расположена на окраине Эшфорда в Мидлсексе. Получить должность было относительно несложно, поскольку большинство моих коллег предпочитали работать на полную ставку, а не посвящать часть рабочей недели фрилансерской частной медико-юридической работе, как я. Кроме того, в целом во многих учреждениях в сфере охраны психического здоровья не хватает психиатров, особенно в пенитенциарных заведениях, где обстановка более сложная. Так что спрос на таких, как я, превышал предложение.

Примерно тогда же мой младший сын Райяан понемногу превращался из крошечного морщинистого шарика с драконьим носом и жидкими волосенками в крикливого и невероятно умильного малыша, наделенного необычайно лабильным настроением: переход от заливистого хохота от бешеной ярости происходил у него со скоростью света (точнее, со скоростью падающего печенья). Он уже ходил и болтал, хотя предпочитал общаться при помощи неприличных звуков, которые издавал губами, поощряемый истерическим смехом старшего братца Камрана – тому вот-вот должно было исполниться четыре.