Чтение онлайн

Когда дознание по делу о смерти Беннета пришло к заключению, что речь идет о непреднамеренном убийстве по халатности, государственные органы согласились провести расширенное расследование. 12 февраля 2004 года был опубликован доклад под названием «Независимое расследование гибели Дэвида Беннета». Он выявил много институционных ошибок в лечении и уходе за Беннетом в рамках системы охраны психического здоровья, в частности, что за 17 лет никто по-настоящему не пытался вовлечь в терапию и управление лечением Беннета членов его семьи. Медсестры обращались с ним не как с разумным человеком, а как с «низшим существом». Нет никаких данных, что адекватно учитывались его расовые, культурные и социальные потребности, и его подвергали крайне коварному расистскому абьюзу, который, скорее всего, пробудил в нем желание отомстить, особенно если учесть, что в больнице не принимали никаких мер, чтобы это пресечь. Далее, Беннет принимал три антипсихотических препарата ежедневно в дозах, значительно превышавших максимальные, хотя разрешено сочетать только два антипсихотических препарата. Кроме того, расследование обнаружило, что медсестры неверно проводили удержание и «давили ему на тело», чем ограничили его способность нормально дышать, причем продолжали действовать значительно дольше, чем позволяли соображения безопасности. Централизованного тренинга по контролю и удержанию никто не проводил (хотя налаженная в дальнейшем государственная система таких тренингов была создана непосредственно по рекомендации из этого доклада). Был выявлен и куда более пугающий проступок, вероятно, выходящий за рамки простой некомпетентности. Родные Беннета не получили «адекватно полного описания соответствующих фактов, и это было не просто негуманно, но и с неизбежностью привело к тому, что члены семьи заподозрили, что от них что-то скрывают». Родным Беннета сообщили о его гибели только наутро, и даже тогда им сказали, что он умер от «дыхательной недостаточности». Думаю, такой уровень лукавства покоробил бы даже самого скользкого политикана.

Был предпринят и независимый пересмотр закона об охране психического здоровья, чтобы выявить более общие расистские тенденции в психиатрической системе Великобритании, и оказалось, что «среди задержанных в соответствии с этим законом непропорционально велика доля чернокожих и представителей этнических меньшинств». Окончательный доклад был опубликован в декабре 2018 года; в нем говорилось, что чернокожие люди на 40 процентов чаще направляются на лечение по распоряжению полиции или криминального суда, реже получают психологическую помощь и чаще – принудительное лечение, чаще попадают в полузакрытые и закрытые отделения и чаще оказываются в изоляторе или подвергаются удержанию (56,2 на 100 000 человек африкано-карибского происхождения по сравнению с 16,2 на 100 000 белого населения). Дальнейшие исследования Сейнсберийского центра охраны психического здоровья показали, что у чернокожих людей есть глубоко укоренившийся страх перед органами здравоохранения и привычка им не доверять, поскольку они считают их негуманными. Это приводит к тому, что они не хотят обращаться за помощью и делают это лишь в самых критических ситуациях.

Лично я не наблюдал открытого расизма у сотрудников тех учреждений, где работал, но, возможно, это отражает ситуацию в Лондоне, где я в основном работаю и где этнический состав и больных, и персонала гораздо разнообразнее, чем, скажем, в Норвиче, месте убийства Беннета.

Несмотря на этот трагический случай, я считаю, что нам следует понимать, что сотрудники специализированных клиник (особенно сестринский персонал) вынуждены иметь дело со вспышками насилия, пусть и редкими, но серьезными. Если мы не будем быстро прибегать к физической силе или недостаточно уверенно применим приемы удержания, мы рискуем получить тяжелые травмы. Такое бывает. Я видел и переломы, и подбитые глаза, и синяки, в том числе и оставленные кулаками Ленни. Несомненно, применять силу нужно адекватно и только по необходимости, а, скажем, в США этот принцип плохо дается некоторым полицейским, особенно когда речь идет об этнических меньшинствах среди их граждан. Очень трудно все рассчитать в гуще схватки. Но надо понимать, что подобные события – прямое следствие того, с каким опасным и непредсказуемым контингентом больных нам приходится работать. И раз они происходят настолько редко, хотя еженедельно в психиатрических отделениях по всей стране проводятся сотни удержаний безо всяких осложнений, это многое говорит об отваге, сострадательности и профессионализме наших сотрудников.

Срок содержания пациента в изоляторе должен быть минимальным. Иногда всего несколько часов и никогда больше нескольких дней. Однако я помню, как однажды, когда еще работал врачом без квалификационной категории, во время дежурства на выходных осматривал в изоляторе молодого человека, страдавшего шизофренией, который попал в больницу после покушения на убийство няни своего племянника. Уже в отделении он смастерил себе оружие из зубной щетки и бритвенного лезвия и тяжело ранил другого больного, причем, похоже, жертва была случайной. Почти наверняка это было вызвано психотическим бредом, о котором больной отказался разговаривать. В его палате нашли припрятанным и другое самодельное оружие. Было решено, что для нашего полузакрытого отделения он слишком опасен, поэтому его держали в изоляторе месяца два, пока для него не освободилась койка в Бродмурской больнице.

Когда осматриваешь больного в изоляторе, в воздухе висит осязаемое напряжение. У Ленни психическое состояние менялось с такой дикой скоростью, что мы представления не имели, какая его версия прячется за дверью, которую мы отпираем. Иногда он пылал от ярости, кричал, даже бросался на нас. А иногда шутил или многословно извинялся за тот случай, который привел его в изолятор. Все сотрудники, входящие в изолятор на очередной осмотр, знают, что на них могут напасть. Меня всегда поражало, насколько тщательно и профессионально планируются такие осмотры. Словно мы собираемся грабить банк. В изолятор в заранее обговоренном порядке входят четыре-пять медсестер и встают каждая на свое место, чтобы сыграть свои четко определенные роли, если – и только если – больной покажет, что может напасть: одна будет удерживать голову, по одной на каждую руку и одна или две – ноги. Иногда, если больной особенно силен, мускулист или опасен, на руки и на ноги назначают дополнительных медсестер. Очень важно составить и идеально слаженный план выхода, чтобы все быстро покинули помещение, не столкнувшись друг с другом в тесном пространстве. Благодаря медсестрам, с которыми я имел удовольствие работать все эти годы, в подавляющем большинстве случаев осмотры больных в изоляторе проходили гладко, и даже если риск насилия был очень силен, его удавалось смягчить.

Однако в памяти у меня остались два инцидента, от которых по спине до сих пор бежит холодок. Оба произошли опять же во время моего обучения на врача без квалификационной категории, за добрых два-три года до того, как я взял на себя ответственность за лечение Ленни. Один раз молодой человек с паранойей, содержавшийся в палате для острых больных, оказался в изоляторе, когда ударил эрготерапевта, запретившего ему ходить в тренажерный зал, поскольку возникли подозрения, что он торгует марихуаной в туалете. Хотя отчасти молодой человек был «безумцем» (у него было шизоаффективное расстройство и бредовые теории заговора – он считал, что ему промывают мозги сайентологи), налицо был значительный элемент «злодейства» (антисоциальное расстройство личности и сложности с властными фигурами). Ему удалось протащить в изолятор зажигалку. Пациентов обыскивают и выдают больничные тренировочные костюмы без карманов, поэтому могу лишь предположить, что он воспользовался для этого более, гм, интимным внутренним карманом. Когда пациента насильно водворяли в изолятор, он визжал и брыкался, и одному из сотрудников пришлось даже разжимать его пальцы на дверном косяке, чтобы затолкать его внутрь. Когда дверь заперли, молодой человек снял фуфайку, картинно напряг жидкие мускулы, прошелся перед окном с усмешкой, которую я не могу назвать иначе как маниакальной, потом поднес к окну зажигалку и поджег фуфайку. Очевидно, терпеть такое было нельзя. Из-за ударопрочного стекла он демонстративно провел пальцем по горлу, адресуя этот жест двум медсестрам, которых особенно невзлюбил, и живописал, что он с ними сделает. Слов мы не расслышали из-за толстой металлической двери, но суть уловили. Мы вызвали по рации подкрепление, позвали семь медсестер из других отделений – оптимальное количество для такого ограниченного пространства. Они вошли, приняли на себя несколько сильных ударов, сумели удержать молодого человека и сделали ему успокоительный укол. Понадобилось два сотрудника и несколько напряженных минут, чтобы выкрутить зажигалку из его костлявых, на удивление сильных пальцев. У медсестер остались царапины, несколько синяков и порез на щеке. Но обошлось без переломов, черепно-мозговых травм и визитов в отделение скорой помощи. Отличный результат при таких обстоятельствах, по моему мнению. Я как врач не участвовал в физическом удержании. Хотя я наблюдал за всем только со стороны, помню, что сердце так и колотилось. Случай, когда я получил тумака в первый же день, по сравнению с этой историей был словно пикник ясным весенним утром.

Другой случай, увы, закончился куда страшнее. Нарушительницей была миниатюрная, но неожиданно сильная женщина средних лет, у которой татуировок было больше, чем зубов, а шрамы от самоповреждений покрывали руки так густо, что почти не было видно здоровой кожи. Эта женщина явно отвечала голосам и плюнула в заведующего отделением, когда он опустился перед ней на колени, чтобы поговорить, во время осмотра в изоляторе. Пациентку удержали, но она сумела высвободить одну руку и начала бить кулаком всех без разбора. Кто-то из сотрудников запаниковал, нарушил строй и выпустил вторую руку. А дальше включился эффект домино – все медсестры разжали хватку и ринулись к двери. В суматохе шприц с успокоительным полетел на пол. Больная схватила одну медсестру за волосы. Последний, кто выходил, не заметил этого и закрыл за собой тяжелую прочную дверь изолятора, так что коллега оказалась заперта внутри с пациенткой, одержимой жаждой убийства. Персоналу потребовалось две минуты, чтобы реорганизоваться, набрать лекарство в другой шприц и вернуться в изолятор. Думаю, можно с уверенностью сказать, что эти две минуты были худшими в жизни бедной медсестры. Ее избили руками и ногами – подбитый глаз, два сломанных ребра, несколько выдранных прядей волос. И, подозреваю, много ночей, испорченных страшными снами.

К счастью, медсестру удалось вызволить, а пациентку удержать и успокоить уколом. Однако через несколько минут после того, как дверь снова заперли, она нашла первый шприц, про который в суматохе все забыли, и принялась размахивать им перед камерой, грозя тем, кто попытается осмотреть ее в следующий раз. Мы с заведующим отделением пытались вести с ней переговоры по внутренней связи, но пациентка в ответ только смачно харкнула.

Как мы ни урезонивали ее отдать оружие, она не желала нас слушать. Мы решили, что оставлять все как есть опасно, и вызвали полицию. Прибыло несколько офицеров во главе отряда полицейских в экипировке для борьбы с уличными беспорядками, с дубинками на изготовку. Еще несколько минут напряженнейших переговоров – и пациентка оставила шприц у двери, села в угол и позволила персоналу забрать его. Видимо, ее заставило уняться зрелище множества грозных полицейских, да и транквилизатор, наверное, начал действовать.

Я бы с радостью рассказал, что история Ленни закончилась хэппи-эндом, но, увы, ему пришлось вернуться в больницу поближе к родным местам, в Сюррей. Такое решение было принято не в нашей больнице, а в его отделении Национальной службы здравоохранения – по финансовым соображениям. Ленни перевели в такое же отделение, где он мог продолжать смешить, дурачить, оскорблять и изводить бестактными вопросами о сексе другого судебного психиатра (хотя я очень надеюсь, что кличка «Маугли» останется зарезервированной лично для меня). Я не мог удержаться от постоянных размышлений о том, что Ленни покинул мое отделение после моего якобы лечения в худшем состоянии, чем при поступлении: он стал толще, неопрятнее и злее, и те самые лекарства, которые должны были лечить его, подорвали его здоровье. Лекарства, выписанные моей рукой.

На логическом уровне я понимал, что ни мои коллеги, ни я сам не могли сделать для него больше, и ожидать другого было бы нереалистично. Я остро чувствовал, что если бы мы не содержали Ленни у себя, вне больницы он был бы очень опасен. И вообще за время моей работы в должности судебного психиатра-консультанта в больнице у меня накопилось гораздо больше историй успеха. Но сердце не желало слушать голову, и я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что в некоторых случаях я не лечу, а просто держу под замком. Поворачиваю ключ в замке не в ту сторону. Неужели все эти годы изнурительного обучения я потратил ради того, чтобы чувствовать себя тюремным надзирателем, к которому обращаются «доктор»?

Глава четырнадцатая. Червь сомнения

В случайные минуты затишья в маниакально-насыщенное время моей работы в больнице в Эссексе, обычно во время долгих поездок за работу или сидя за столом, я начал всерьез обдумывать, что за сомнения закрались мне в душу. Я понял, что у меня появилось ощущение некоторой пустоты. Нашивки консультанта пока что были вершиной моей карьеры. Наша команда выписывала приличное количество больных, причем иногда тех, кто особенно трудно поддавался лечению. Так почему же все это вызывало такие… антипобедоносные чувства?