Чтение онлайн

«Моя дорогая», – писал Стивен. – «Мы находимся в царстве пассатов и летим вперёд на головокружительной скорости; однако идти против ветра (не прямо против, а настолько, насколько это позволяет прямое парусное вооружение) это совсем не то, что идти по ветру, это не те золотые деньки, когда мы неслись к Святой Елене, и можно было сидеть под навесом, любуясь морем или читая книгу, а морякам даже не надо было прикасаться к потравленным шкотам. Сейчас мы идём с опасным креном, так что не только брызги, но и сплошной поток воды захлёстывает палубу с непривычной яростью. Джек спускается насквозь промокшим; а делает он это нечасто, потому что такой ход судна требует его присутствия на палубе. Было бы намного, воистину намного проще, если бы он убрал часть парусов и держал на румб менее круто к ветру; впрочем, он хочет как можно быстрее достичь Моаху, но в то же время, и это даже важнее, хочет уладить нынешние неприятности, постоянно напоминая матросам об их обязанностях, что и делает гораздо более властно, чем раньше — я и не предполагал, что он может таким быть.

Не знаю, насколько он преуспеет. Он видит причину бед во враждебности между офицерами, увлечёнными миссис Оукс, и в том, что этих офицеров поддерживают их подчинённые, так что на корабле образовалось несколько враждующих кланов. Но дело осложняется обстоятельствами, о которых он не знает, и сейчас, когда времени у меня более чем достаточно, и каюта полностью в моём распоряжении, я постараюсь по возможности связно изложить их. Можно выделить по меньшей мере полдюжины партий, если их можно так назвать: одни (и их большинство) осуждают Клариссу за то, что она спала со всеми офицерами, помимо мужа; другие – за то, что она спала со всеми офицерами, кроме их командира; третьи безоговорочно поддерживают Оукса (они по большей части принадлежат к его отряду); четвёртые осуждают Оукса за то, что он избил жену; есть ещё те, кто поддерживает своего офицера, как бы ни сложились его отношения с Клариссой; и те, кто по-прежнему относится к Клариссе с любовью и уважением – например, парусный мастер недавно сшил для неё непромокаемый плащ, в котором она сейчас сидит у гакаборта. Хотя правильней было бы открыть всё Джеку, сомневаюсь, что это принесёт пользу; вряд ли я смогу донести до него, что Кларисса воспринимает соитие как ничего не значащий пустяк. Наш обычный приветственный поцелуй у японцев считается постыдным: по словам Пинту [25] , у них подобное допускается только в темноте или по крайней мере наедине, как у нас любовные ласки. Для неё же в силу особенностей воспитания и поцелуй, и совокупление в равной степени неважны, более того, она не получает от них ни малейшего удовольствия.

В силу сказанного выше и по многим другим мотивам, среди которых определённо свою роль сыграли доброта и даже сострадание, равно как и общее желание нравиться, она разделила ложе с несколькими мужчинами, но сделала это совершенно невинно: «Если к вам подойдёт некрасивый и жалкий парень, например, с занозой в ноге и попросит её вытащить, наверняка вы согласитесь, даже если это будет для вас скорее неприятно, нежели наоборот». К её удивлению, оказалось, что те, кому она сделала одолжение, вместо простого расположения к ней начинают испытывать или любовь или ненависть в разной степени, а многие её осуждают, хотя их это никак не касается.

В разное время я пытался разъяснить ей причины страстного мужского стремления к исключительному обладанию – это норма, согласно которой множество мужчин считает распущенность едва ли не похвальной для себя, но отвратительной для женщин — отсутствие последовательности и даже просто честности мышления в сочетании с непоколебимой уверенностью — отсюда необоснованные, но очень сильные и болезненные эмоции, порождаемые ревностью (совершенно не знакомым Клариссе чувством) – и великая сила соперничества. Я говорил ей, и очень настойчиво, что всё происходящее на корабле сразу становится всем известно. Каждый раз я объяснял достаточно подробно, потому что действительно беспокоюсь за неё, она внимательно слушала и, думаю, поверила. Во всяком случае, она вознамерилась отказаться от прелюбодейства; хотя не знаю, получится ли у неё. Она раздула пожар, который не так просто будет погасить; и хотя сейчас Джек держит команду постоянно занятой, так что сотрапезники из кают-компании, спускаясь туда, еле передвигают ноги, подобные страсти в столь ограниченном пространстве могут вспыхнуть снова с необычайной силой.»

Он сидел, погружённый в свои мысли, когда вошёл Киллик и вопросил, как много раз до этого:

– Что это вы, сэр, в темноте сидите?

Он принёс свет — фонарь на кардановом подвесе – и Стивен вернулся к своим размышлениям, держа перо на весу.

– Строчите, строчите, строчите [26] , доктор Мэтьюрин, – послышался голос Джека.

– Похоже, ты совсем не промок, – заметил Стивен.

– Ничуть, – сказал Джек. – Откровенно говоря, я совершенно сухой; и если ты высунешь нос за комингс и посмотришь на флюгарку, то поймешь почему. Ветер повернул на целый румб, и теперь уносит брызги. В любом случае море успокоилось. Что скажешь насчёт чашки кофе и тостов из плодов хлебного дерева?

– Скажу «да».

– Киллик! Эй, Киллик!

– Сэр? – отозвался Киллик; он всё ещё был неестественно кротким, но знакомые ворчливые нотки уже слышались. И действительно, его самоуверенность уже настолько восстановилась, что он принёс лишь одну тарелку со скудной порцией нарезанных сухих плодов хлебного дерева, поскольку весьма любил их сам.

Явился кофе, и когда половина его была выпита, Джек спросил:

– Помнишь, я говорил о летучем отряде?

– Отлично помню, я ещё подумал тогда, как и куда они собираются летать.

Джек взял со стола лист и сказал:

– Это карта Моаху от Уэйнрайта, и я ему чрезвычайно признателен за обозначения глубин на рифах возле Пабэя вот тут на севере и в фарватере его гавани; и то же самое для Иаху на юге. Штриховка на перешейке песочных часов – а для песочных часов он чертовски широк, я бы сказал – обозначает горы, разделяющие две доли – владения Калахуа в верхней половине и королевы Пуолани в нижней. Мой план состоит в том, чтобы идти прямо в Пабэй; желательно оказаться там вечером, но это зависит от течений и погоды, войти в гавань, притворившись китобойным судном, насколько получится, подойти вплотную к «Франклину» и не мешкая разобраться с ним, как мы это проделали с «Дианой» в Сен-Мартене. Но возможно, что время и прилив нам не помогут; возможно, они установили батареи из пушек «Трулав» по обе стороны пролива. Так что мне придётся встать на некотором расстоянии от берега и разобраться сначала с ними. Поэтому я думаю, что, если всё пойдёт не так гладко, как в Сен-Мартене, нам надо будет высадить группу людей здесь – он указал на точку в полумиле к югу от гавани — для отвлечения внимания, чтобы они напали с тыла, пока мы атакуем с фронта. Это и есть мой летучий отряд, и я прошу тебя как врача помочь мне выбрать самых боевитых, толковых и, конечно, здоровых, из тех двадцати или тридцати, что мы можем себе позволить. Мне не нужны матросы с сифилисом – знаю, у тебя после Аннамуки обычный урожай – или с грыжей, неважно насколько они храбры, и стариков тоже не надо, тех, кто старше тридцати пяти. Они должны быть чрезвычайно проворными. Просмотри пожалуйста список, который набросали мы с Томом, и скажи, есть ли у тебя возражения против кого-либо по медицинской части.

– Хорошо, – отозвался Стивен и, проглядев список, спросил: – Скажи, мы далеко от Моаху?

– Около четырёх дней ходу. Я думаю дать команде передышку завтра, чтобы у них было спокойное воскресенье, в понедельник поупражняемся в стрельбе по мишеням, чтобы проветрить мозги, а вечером я, пожалуй, расскажу им о том, что нам предстоит.

– Понятно. Я отметил в твоём списке тех, у кого есть медицинские противопоказания, но это не обязательно что-то постыдное.

– Премного благодарен. Конечно, есть ещё офицеры, но мне неловко расспрашивать тебя о твоих сотрапезниках...

Лицо Стивена стало непроницаемым.

– В качестве корабельного врача я ни для кого не делаю исключений.

– Рад это слышать.

Повисло неловкое молчание, и, чтобы нарушить его, Стивен сказал:

– «Будь вечность нам с тобой в удел дана [27] », ты мог бы набрать отряд так, как это делали ирландцы. Я тебе рассказывал когда-нибудь о Финне Маккуле?

– Это тот, который очень любил лососину?

– Он самый. Когда он командовал дружиной «Фианна Эйрин», то никого не принимали в ряды её семи когорт – я излагаю по памяти, Джек, поэтому могу ошибаться, но в цифрах я совершенно уверен – до тех пор пока он не изучит двенадцать томов ирландской поэзии и не сможет цитировать их наизусть. Испытуемый должен был защититься с помощью круглого щита и меча от девяти дротиков, брошенных девятью воинами из отряда, стоящего всего в девяти риджах [28] от него, и либо рассечь дротики мечом, либо принять их все на щит, не получив ни единой царапины, только тогда его брали. Если испытуемого, мчащегося по самому густому лесу Ирландии, перехватывала любая когорта — а преследовали его изо всех сил — то они уже не взяли бы его к себе. Но если он сбежал от них всех так, что ни один волос не упал с его головы, ни единая ветка ни хрустнула у него под ногами, беспрепятственно перепрыгивал встречные деревья высотой ему по макушку или проползал под стволами, где ему по колено, а если случилось занозить ногу, то извлекал занозу ногтем, не замедляя бега; если ему всё это удалось, тогда его принимали в отряд, в противном случае нет.

– Так говоришь, двенадцать книг?

– Ей-Богу, двенадцать.

– И все наизусть? Увы, впереди воскресенье, так что вряд ли получится успеть.

Упомянутое воскресенье было обязательным днём отдыха, насколько вообще возможен отдых на корабле в плавании. Разумеется, сигнал к подъёму гамаков подали на полчаса раньше обычного, и завтрак был проглочен по-быстрому, так что было время довести палубу до высшей степени совершенства, немногочисленные медные детали «Сюрприза» обрели зеркальный блеск, а все косицы моряков (их было более пятидесяти, и некоторые впечатляющей длины, ибо «Сюрприз» в некоторых отношениях был довольно старомоден) распутали, неоднократно вымыли и с помощью товарищей заплели заново; матросы переоделись в чистое, выстиранное в четверг, чтобы на смотре выглядеть прилично.

Смотр прошёл превосходно; ветер, хоть и не такой сильный, как на протяжении нескольких дней до этого, был устойчивым и дул точно в скулу без малейших порывов; и капитан, хотя его едва ли можно было назвать жизнерадостным, похоже, подрастерял свой гнев; когда оснастили церковь, то заметили, что он оставил в покое Свод законов, предоставив мистеру Мартину читать проповедь.

У Мартина не было к этому таланта: он не чувствовал себя пригодным к тому, чтобы наставлять других в вопросах нравственности и уж тем более в делах духовных, и те немногие проповеди, которые он когда-то давно прочёл на «Сюрпризе» ещё в бытность свою капелланом, а не помощником хирурга, успеха не имели. По этой причине он решил ограничиться зачитыванием трудов более способных или по крайней мере более уверенных в себе людей; так что, когда Стивен достиг галфдека по пути в каюту из лазарета, где они с Падином и другими католиками читали Розарий [29] , то услышал голос Мартина: «Пусть никто не скажет: я не упущу богатства, ибо я провёл всю свою юность в учении. Многие потратили на изучение математики больше бессонных ночей, чем он часов, доведя себя до слепоты и безумия, и всё же вынуждены влачить жалкое существование. И пусть не добавляет он: но я обучался доходному и выгодному делу. Разве мало тех, кто поступил так же, но так и не удостоился благосклонности судьи? А сколько тех, кто, обретя всё это, налетел на скалы даже в открытом море и сгинул там?» И чуть позже: «Как унылая вечерня перед великим праздником, как ничтожное полуторжество предстают Мафусаиловы девятьсот лет перед вечностью! Как жалок тот, кто говорит: эта земля моя и моих предков с самого завоевания. Сколь давнее это прошлое? Едва ли шестьсот лет. Если бы я верил в переселение душ и считал, что моя душа последовательно перебывала в телах разных созданий с самого Творения, сколь давним было бы для меня это прошлое? Едва ли шесть тысяч лет. Что есть вчера для прошлого, что есть завтра для будущего — разве можно осмыслить этот срок числом или отложить на счётах?» [30]