Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии
Шрифт:
Кьеу возвратилась в дом отца, но не покидают ее мысли о Ким Чонге. Юноша тоже погружен в думы о Кьеу.
Как полюбивший странен для нас! Ликом туманен, душою глубок… Кто же сумеет распутать шелковый сердца клубок? Юноша Ким окунулся в мирок мудрых, овеянных древностью книг, Но Кьеу, прекрасную Кьеу не в силах забыть ни на миг, Меру печали впервые постиг, чашу томленья испил он до дна; Дни — бесконечными стали, как ночи, лишенные сна. Кажется, будто решетку окна, где голубели на солнце шелка, Навек от него заслонили циньские облака [1557] . Пыль на дорогах клубится, легка,— кажется бледною дымкой она, Светильник уже догорает, ущербная меркнет луна, Стонет душа, любимой полна, сердце стремится к сердцу ее, Образ ее — пред глазами… Киму не жить без нее! Холодом медным объято жилье, высохла разом на кисточках тушь, Струны лютни обвисли… «Что за беззвучная глушь! Музыка ветра, молчанье нарушь! Занавес шелковый бережно тронь! Вздуй в очаге моем темном скрытый под пеплом огонь! Бубенчиками золотыми трезвонь, к ней долети моей страстной мольбой! Разве мы друг для друга не созданы доброй судьбой? Как я жестоко наказан тобой, всепобеждающая краса!..» К вечеру пала на травы стылым покровом роса. Юноша бедный стремится в леса, быстро шагает прямо туда, Где у могилы забытой дремлет в туманах вода, Где милая сердцу стояла тогда, в тот незабвенный, мучительный час. Вечер, печаль навевая, плакал; запад погас; Память влюбленного жаждет прикрас, и устремляется путник назад, К дому избранницы снова тянутся сердце и взгляд. Но неприветлив темнеющий сад, изгородь мрачная высока, Никнут плакучие ивы, — нет между них ручейка — Тропки для алого лепестка [1558] . Вестнику счастья путь прегражден. Иволга словно смеется, мир погружается в сон, Заперты двери… Но тот, кто влюблен, ночь напролет, не боясь темноты, Станет скитаться поодаль, подогревая мечты, А на ступеньки слетают цветы, падают, будто бы с облаков… Почва бела под ногами от мотыльков-лепестков.1557
Циньские облака. — Намек на традиционное поэтическое выражение «циньские облака и чжаоский дождь»; встреча облаков и дождя метафорически обозначала соитие; Цинь и Чжао — древнекитайские княжества. Здесь упоминание о циньских облаках означает разлуку с любимой.
1558
Алый лепесток(красный листок). — В столице танского Китая Чанъани ежегодно молодые люди, выдержавшие экзамен, писали на красной бумаге свои имена и отправлялись с этими «верительными карточками» в квартал Пинкан, где жили певицы и гетеры, заводить знакомства. Впоследствии красный листок стал символом стихотворного любовного послания.
Ким Чонг снял комнату неподалеку от дома Кьеу. Найдя в саду драгоценную шпильку, потерянную Кьеу, он вскоре встретил и девушку. Когда родители Кьеу уехали на праздник, она тайно приходит в дом Кима. Юноша клянется до свадьбы оберегать честь любимой. Кьеу очаровывает его своей игрой на лютне.
Девушка возвращается домой. В скором времени Ким Чонг уезжает на похороны дяди. Когда возвращаются родители Кьеу, в дом их врываются стражники. По ложному доносу они арестовывают отца и брата девушки. Все имущество семьи разграблено. Кьеу решает продать себя, чтобы спасти семью. За нее сватается проходимец Ма Зиам Шинь. На деньги, уплаченные им, Кьеу выкупает отца и брата. Она уезжает с Ма Зиам Шинем, наказав младшей сестре своей Ван, стать женою Ким Чонга.
Но Ма Зиам Шинь продает Кьеу владелице зеленого терема, жестокой и жадной Ту Ба. В отличие от других обитательниц зеленого терема, Кьеу не смиряется со своей участью. Она пытается убить себя ударом ножа. Повеса Шо Кхань подбивает Кьеу бежать из зеленого терема, но все это было подстроено с ведома Ту Ба, и Кьеу снова попадает к ней в руки.
Гуд мотыльков и жужжание пчел, [1559] пьющих без устали сладостный мед, Смех, заунывно звучащий каждую ночь напролет… Месяц за месяцем пьяно бредет… Ветка, качаясь под птицей любой, Все на земле забывает, согнута вихрем-судьбой. Больше не плачет она над собой. Лишь иногда, протрезвев поутру, Думает падшая Кьеу на леденящем ветру: «Кто пожалеет, когда я умру? О, для чего я тонула в шелку, Видела радость и ласку на мимолетном веку? Видно, уже не подняться цветку. Насмерть затоптан прохожими он. Кожа моя загрубела. [1560] Смех мой, похожий на стон, Мне заменяет отраду и сон, а к оскверненному телу летят Лишь мотыльки друг за другом — долгие ночи подряд. Все одного и того же хотят, пьют до отвала росу и нектар,— Мне же самой и неведом страсти таинственный жар, Только щемящий, холодный угар, только на сердце печать пустоты. Сколько мне раз улыбались ясной улыбкой цветы, Нежно смотрела луна с высоты, снежные горы глядели в окно? На ухо шепчет природа пленнице только одно, И отражает она все равно — неизъяснимую, жгучую грусть!» Кьеу забыться пыталась, думая горестно: «Пусть!..» Пела, твердила стихи наизусть, лютню забытую в руки брала, Но прикоснуться весельем к сердцу она не могла. Близкую душу уже не ждала. Некому сердце свое подарить, Не с кем о доме родимом дружески поговорить… Нет, одиночества ей не избыть! Жгучие думы роятся толпой, Кружатся, не отступают, болью терзают слепой. Воспоминанья привычной тропой к отчему дому стремятся опять. Как там отец престарелый и одряхлевшая мать?.. Им не дано о дочке узнать. Скоро уже догорит их закат. Смогут ли крепкой опорой стать им сестренка и брат? Нет ли новых невзгод и утрат в садике том, где софора цвела, Где злополучную Кьеу злая судьба стерегла?1559
Гуд мотыльков и жужжание пчел… — Пчелы и мотыльки — метафорическое обозначение молодых повес, посетителей зеленых теремов.
1560
Кожа моя загрубела. — По тогдашним понятиям, загрубевшая кожа на лице — признак бесстыдства.
Безвольный сластолюбец Тхук Шинь, сын богатого купца, берет Кьеу в свой дом младшей женой. Но старшая жена его, Хоан Тхы, дочь знатного сановника, велит своим слугам поджечь жилище Кьеу и бросить в огонь труп неведомой утопленницы. Кьеу же силой уводят во дворец Хоан Тхы. Все окружающие и сам Тхук Шинь считают, что Кьеу погибла в огне. Хоан Тхы превращает Кьеу в свою рабыню, всячески глумится над нею. Тхук Шинь узнает об этом, но не смеет ей помочь… Кьеу бежит из дворца и укрывается в храме у монахини Жиак Зюйен. Однако «богомолка» Бак Ба лживыми посулами выманивает Кьеу из храма, и та в конце концов снова попадает в зеленый терем. Там в нее влюбляется отважный бунтарь Ты Хай. Собрав сильное войско и добившись богатства и славы, Ты Хай возвращается за Кьеу. Он велит схватить и покарать ее обидчиков. Император посылает наместника Хо Тон Хиена с войском — усмирить Ты Хая. Наместник предлагает Ты Хаю сдаться, суля ему высокие посты при дворе. Ты Хай гордо отказывается, однако, поддавшись на уговоры Кьеу все же принимает наконец почетные условия капитуляции. Но наместник обманывает его. Ты Хай попадает в ловушку и погибает. Его войско разгромлено. Тот празднует свою бесславную победу. Он заставляет Кьеу прислуживать воинам и играть на лютне. На другой день наместник отдает Кьеу как свою добычу одному из старшин. Не вынеся позора, Кьеу бросается в реку. Но ее спасает монахиня Жиак Зюйен и дает ей приют в храме.
Далее следует рассказ о Ким Чонге и той далекой поре, когда он расстался с любимой.
Вот, из отлучки вернувшись, Ким Чонг бросился в сад Зимородков бегом. [1561] Видит: все изменилось, все — словно в мире другом. Буйные травы кустятся кругом, больше никто не глядит из окна, И кое-где обвалилась, ливнем размыта, стена… Тень человека и та не видна, еле заметны тропинки в саду. Лишь зацветающий персик, так же как в прошлом году, Светится весь у зари на виду. Ласточки носятся прямо в дому, Странной судьбой погруженном в холод, молчанье и тьму… Страшно Ким Чонгу. Попался ему туфли замшелый, затоптанный след. Что это — вестник утраты или неведомых бед? Но появился какой-то сосед, и от него лишь Ким Чонг разузнал, Что неповинный хозяин жертвой чиновников стал… Он бы в ту пору и вовсе пропал, если бы старшая дочь не спасла. Кьеу, прелестная Кьеу, тело свое продала! Скрыла ее непроглядная мгла, доля ее никому не видна. Вся же семья остальная полностью разорена. Ван и Выонг с утра дотемна, волею непостижимых судеб, Перебиваются тяжко. Рок — беспощадно свиреп! Ким пошатнулся, от слез он ослеп, выспросил: где же ютится семья? Долго искал и добрался он наконец до жилья… Бедствуют там дорогие друзья,— видно, ушли на работы вдвоем. Сломанные камышины чуть закрывают проем, Весь покосился глиняный дом! Крохотный дворик, заросший травой, Свалена старая рухлядь — и ни души в нем живой. Путник с поникшей стоит головой: Все это явь, хоть глазам ты не верь!..1561
…бросился в сад Зимородков бегом… — То есть в сад перед домом, где жила некогда Кьеу.
Ким Чонг, выполняя волю своей любимой, женится на ее сестре Ван, а затем долгие годы посвящает розыскам Кьеу. Наконец наступил час их встречи.
Шелковый полог опущен в ночи, персик щек разрумянила кровь… Кьеу и Ким повстречались. Это встречается вновь С давней любовью былая любовь. Кьеу шепнула: «Горю, как в огне!» Только не должен, любимый, ты прикасаться ко мне. Знаю, ты предан Кьеу вполне, только ведь я не могу никуда Спрятаться от бесчестья, спрятаться от стыда. Ведь о былом не забыть никогда! Мерзость прилипла к лицу моему,— Как же теперь от позора освободиться ему? Как человеку, хоть одному, ставши твоею, — в глаза посмотрю? Как я приду к тебе с лаской, пусть я от страсти горю? Стоит ли, милый, глядеть на зарю, если окутана дымом она? Пьют ли прокисшие вина, муть подымая со дна? Разве увядшая роза нужна чистому сердцу и верной любви? Свежей розой любуясь, ты беспечально живи! Нежную Ван ты женою зови, а про меня позабудь… Позабудь! Стану стыдом я терзаться, да и тебе как-нибудь Может прокрасться сомнение в грудь, можешь ко мне вражду ощутить. Разве теперь мы сумеем страстно друг друга любить? Разве о будущем можно забыть? Выполнить надо свой долг перед ним. Давние воспоминанья мы навсегда сохраним, Мною ты будешь вовеки любим… Нет, не затаптывай в землю меня, Вянущий цвет мой лаская, счастье свое хороня! Много в сестре молодого огня…» Молвил Ким Чонг: «Наша клятва жива. Рыба с водой неразлучна, с розовой почвой — трава. Тут бесполезны пустые слова,— сердце решает, родная моя! В долгой разлуке тоскуя, жгучую муку тая, Исколесил я чужие края в думах о доле жестокой твоей. Капелька страсти осталась, — смело доверимся ей! Что нам до прошлого, что до людей! На три рожденья и смерти с тобой Связаны мы обоюдной, нерасторжимой судьбой. Мы неподвластны невзгоде любой! Вешняя ива еще молода. Ты словно зеркало это — так же чиста и горда, Пыли нет на тебе и следа; В поисках радости, скрывшейся с глаз, Верности я не утратил, клятва тверда, как алмаз. Выше ценю тебя в тысячи раз. Радость, как солнце, выходит из тьмы, Словно весна наступает после суровой зимы. Общего ложа не требуем мы. Словно гроза, миновала беда, Цитра и гусли связали наши сердца навсегда. [1562] Нет! Не уйду от тебя никуда!» Глянув на небо, что блещет вдали, Кьеу в слезах поклонилась низко, до самой земли. Молвила: «Да! Уберечь мы смогли близость высокую родственных душ Лишь потому, что прекрасен ты — добродетельный муж! Если я снова воскресну к тому ж, если увядший бутон расцветет,— Может, счастье взаправду нас, повстречавшихся, ждет. Речь твоя прямо от сердца идет… Если друг друга мы поняли так, Значит, станет духовным нерасторжимый наш брак. Солнце восходит, кончается мрак!.. Честью и радостью жизни моей Этой нынешней ночи, лучшей из тысяч ночей, Я благодарна — как ливню ручей! Да не кончаются добрые дни!..» Свечи затеплив, друг дружку за руки взяли они. Звездные затрепетали огни, вспыхнуло чистое чувство в крови, Радость в рубиновых чашах пела величье любви.1562
Цитра и гусли связали наши сердца навсегда. — Согласное звучание цитры и гуслей — традиционный образ из «Шицзина», символ супружеского согласия.
Япония
Вступительная статья В. Сановича
Примечания: А. Глускина (1566–1707), В. Маркова(1708–1878), А. Долин (1879–1886)
Очерк японской классической лирики
Последовательное непрерывное развитие изначальных основ — важнейшая черта японской поэзии. Прославленные своей лаконичностью лирические пятистишия (танка) и трехстишия (хокку) — лишь заоблачные листья и ветки тысячелетнего дерева, корни которого в очень древней земле. Море отделяло японские острова от континента, но оно и соединяло их с остальным миром. В течение сотен лет с начала нашей эры Япония была открытой страной. Волны миграций накатывались на нее, оставляя вечные, подчас незримые, складки на плотном песке среди морских трав, скал, искривленных ветром сосен…
С начала VI века Япония все теснее соприкасается с континентальной культурой. На острова попадают все новые переселенцы из Кореи и Китая. В страну приходит буддизм, одна из трех мировых религий, идеи китайской государственности, иероглифическая письменность, книги. В середине VII века здесь образуется сословная монархия с государственной собственностью на землю, надельной системой землепользования, прокладываются дороги с подставами, вводится территориальное деление.
Конец VII — начало VIII века — время подведения первых итогов; молодое японское государство стремится осмыслить то новое, что входило в жизнь страны. Осмыслить — означало и утвердить исконные основы, свое самостояние перед лицом мощной континентальной культуры. Способ был подсказан ею же. Слово, запись. Создаются первые книги Японии: исторические хроники, географические описания, изборник стихов. В «Записях деяний древности» («Кодзики», 712 г.) в стройном порядке повествуется об истории страны, утверждается божественное происхождение права государей Ямато (тогдашнее название страны) на власть. В «Описаниях земель» («Фудоки», VIII в.) подробно рассказывается о природе, обычаях жителей разных областей страны. В этих книгах записано множество местных мифов, сказаний, древних эпических и лирических песен. Первые японские книги писались по-китайски. Однако имена богов, легендарных воителей, царей, географические названия и песни, чтобы воспроизвести их в их подлинном звучании, были переданы фонетически, иероглифами независимо от их смысла или же — иероглифами, которые следовало читать как целое слово. Среди моря тысячелетних китайских письмен лежали живые острова японской речи.
Древняя поэзия вырастала из повседневной жизни, празднеств, битв, похоронного обряда насельников страны Тучных колосьев: охотников, рыболовов, земледельцев. Все пространство их жизни было обожествлено. Богами были сами горы, дороги в горах, деревья, злаки, реки, озера. (Лишь впоследствии духовная сущность феноменов природы как бы отделилась от них, принимая то страшные, то прекрасные зооморфные и антропоморфные образы.)
«Слово» и «деянье» по-японски обозначались одним и тем же словом («кото»). Мир, согласно японскому мифу, был создан по слову богов. Время в японской поэзии отсчитывается с разделения неба и земли. Первой страной земли стала Япония, и управляли ею потомки богини Солнца Аматэрасу — «Сияющей в Небесах», и других небесных и земных богов. Основа верований древних японцев — культ предков и сил природы, центральный миф — солнечный. Главным в их жизни были земледелие, выращиванье риса. Рождение песни тесно связано с земледельческим обрядом, различными календарными празднествами, брачными играми. Мощная жизнерадостность, благоговейное отношение к природе — подательнице урожая, плодов земли и моря — наполняли японскую песню. Ритм и мелодия словно диктовали смысл, ибо смысл был задан темой обряда, ходом годовых времен.
Эти свойства народного мелоса унаследовала первая антология японской поэзии «Манъёсю» — «Собрание мириад листьев». (Японцы издавна отождествляли слово с листьями растений.) В «Записях деяний древности», целью которых было выстраивание исторической истины, народные песни вложены в уста божественных предков. Рассказ об их деяниях — универсальный язык описания прошлого, и их песни — тоже ипостась истины («макото»). Миро-строительный, мистериальный отсвет лежит и на поэзии «Манъёсю». Этим и объясняется первозданная мощь, еще живущая в ее песнях, разнообразие тематики, напряженность чувства.
«Манъёсю» — наиболее яркое воплощение культуры эпохи Нара. Так называлось это время в истории Японии — по имени ее первой постоянной столицы. Она была построена по китайскому плану, по образцу китайской столицы Чанъани, с помощью китайских мастеров, но и архитектура, и композиция города отличались своими, японскими чертами — свободой и непринужденностью расположения жилых и храмовых ансамблей.
Создавалось «Манъёсю, видимо, на протяжение нескольких десятилетий VIII века. Точное время ее завершения неизвестно. Рукописи в средние века жили особой жизнью. Их могли изменять, вносить в них добавления… Неизвестно и имя ее составителя, хотя наиболее часто называют имя замечательного поэта Отомо Якамоти (718–783). Во всяком случае, для литераторов конца IX — начала X века изборник — как вполне определенная, помеченная временем целостность — несомненно существовал.