Книга белой смерти
Шрифт:
Шана продолжала идти вместе с ними. Как и многие другие пастухи.
Ей было плохо. Тошнота поднималась внутри бурлящей волной. Девушке казалось, будто ее насильно пристегнули к креслу «американских горок» – ей категорически не хотелось кататься, но она не могла сойти, не могла остановить происходящее. Хотя на самом деле Шана понимала, что может в любой момент отойти в сторону, как это сделал кое-кто из пастухов. Может оставить стадо. И не мешать путникам натолкнуться прямо на выстроившихся солдат.
Но это будет означать, что она бросит сестру.
А об этом не могло быть и речи.
Пит Корли стоял в первом ряду, бренча на гитаре и отдавая приказания.
– Пастухи, идем вперед! Строимся клином! Не подчиняемся солдатам! Напомним им, что на нас смотрит весь мир!
Они шли вперед. До застывших впереди солдат оставалось сто ярдов. Затем девяносто. Восемьдесят. У Шаны бешено колотилось сердце. Оглянувшись назад, она увидела Мию, идущую рядом с Маттео, увидела Лонни Суита рядом с Даррилом, увидела Алию рядом со своей подругой Ташей. Все они были заметно напуганы.
И в то же время все были полны решимости.
Кто-то тронул Шану за локоть. Она обернулась, думая: «Это папа, наконец он объявился, черт возьми…»
Но это был не отец.
Это был Арав.
Он взял Шану за руку.
И ничего не сказал. Только кивнул.
Они пошли вместе с Несси навстречу солдатам.
В подсознании у Пита мелькнула мысль: «Если я сейчас обоссусь, насколько это будет плохо по десятибалльной шкале?» Определенно, как рок-звезде, ему была предоставлена роскошь вести себя как сумасшедшему. Но мочиться в штаны прилюдно (разумеется, в частном порядке в прошлом он так делал неоднократно, как и полагается закоренелому пьянице и наркоману) – пожалуй, это было уже слишком; однако сейчас он всерьез подумывал об этом.
О, естественно, Пит старался сохранить хорошую мину. У него не было выбора. Двигаясь зигзагами взад и вперед, приближаясь к стене солдат, – ну он должен был строить из себя плохиша, хозяина сцены. И не далее как пять минут назад это казалось так же просто, как раскладывать пасьянс. Но тогда Пит вроде как разогревал толпу. Сейчас же толпа была не просто разогрета – она пылала огнем. И напирала на него сзади, гоня на солдат.
На вооруженных солдат.
С большущими здоровенными винтовками.
Все клетки его тела вопили благим матом, требуя поджать хвост и бежать, точно так же как он убежал от всей своей предыдущей жизни, появившись здесь всего несколько часов назад.
Но Пит не мог. Только не сейчас. Какими будут для него последствия? Он полностью лишится доверия. Уважение поклонников окажется на помойке. Он перестанет быть рок-божеством. Перестанет быть Иисусом, накачанным виски. Он превратится в трагического Иуду.
«Стань Иудой! – предостерег его внутренний голос. – Беги, малодушный трус, беги!»
Однако Пит продолжал идти вперед. Притворяясь, будто у него какие-то высокие принципы, будто он ничего не боится, будто ему неведомо чувство самосохранения. Схватив гитару, Пит выдал припев одной из самых крутых и злых песен «Мерзкого пошляка» – «Мы никуда не уходим», которая, конечно, стала хитом, и Элвис написал ее в 1989 году, заявляя о том, что группа и не думает распадаться (после нескольких провальных сольных проектов), но, твою мать, она и сейчас звучала достаточно неплохо, как и подобает гимну протеста.
Пит прокричал слова громко и с чувством, и остальные подхватили их:
Конечно, главным тут было выразительно растягивать гласные, что Питу с его ирландским акцентом было совсем не трудно. А в остальном он старался сохранить хорошую мину и делал все возможное, чтобы не нассать в штаны. И чтобы не обосраться. И не облевать себя. Господи, неужели он начинал трезветь? Неужели действие бухла заканчивалось? Похоже на то. Блин, блин, блин!
«Мы никуда не уходим!» – думал Пит, продолжая петь. Это заклинание было обращено скорее к самому себе, а не к тем, кто шел следом за ним.
Осталось пятьдесят ярдов.
Шана уже могла разглядеть выражения лиц солдат. Одни, похоже, были перепуганы не меньше, чем она сама, – перепуганы и сбиты с толку, словно не понимали, что происходит и как они вообще очутились здесь. Другие были в ярости, готовые вступить в бой, жаждущие разобраться с этими больными лунатиками, – в их глазах Шана видела другой страх, страх перед тем, что Несси и остальные могут быть каким-то оружием или террористами; этот страх был порожден сознанием того, что каждый путник представляет собой бомбу, готовую взорваться, словно консервная банка, набитая порохом. Среди солдат были и те, кто смотрел мертвыми глазами, такими же мертвыми, как и у лунатиков, абсолютно пустыми, наполненными лишь чувством долга и готовностью убивать во имя одной только гордости тем, что они выполняют приказ.
Шане захотелось крикнуть им: «Возвращайтесь к себе домой! Вы здесь не нужны! Это не ваша война! Оставьте нас в покое!»
Но она промолчала. Только крепче стиснула руку Арава, продолжая идти вперед.
Сорок ярдов.
Тридцать.
Дейл Вейланд снова поднял мегафон, повторяя то же самое предупреждение:
– Я Дейл Вейланд из министерства внутренней безопасности Соединенных Штатов. Вы подлежите принудительной эвакуации. Пожалуйста, организованно отойдите от стада лунатиков, в противном случае вы будете удалены силой и привлечены к ответственности!
Идущий впереди Пит Корли лишь запел громче – направив гриф гитары на Вейланда, увлекая за собой пастухов, все ближе и ближе к солдатам.
Двадцать ярдов.
Десять.
И вот наконец линия разорвалась. Солдаты расступились в стороны, пропуская путников, слава богу, потому что в противном случае те начали бы взрываться, взрываться, взрываться…
И тем не менее военные настороженно провожали взглядами проходящих мимо лунатиков. Сердце Шаны подпрыгнуло к горлу и застряло там непрожеванным куском мяса. Достаточно одному солдату вскинуть винтовку, согнуть палец…
Арав отпустил ее руку.
«Нет, не надо!» – подумала Шана.
Но затем он достал что-то у нее из кармана и вложил ей в освободившуюся руку…
Это был ее телефон.
И камера.
– Делай то, что делала, – сказал Арав.
Шана так и поступила, словно все только что началось. Подняв телефон, она включила фотоаппарат и щелкнула Дейла Вейланда как раз в тот момент, когда он сказал:
– Ну хорошо, пусть будет так.
Он покрутил в воздухе пальцем, словно набрасывая лассо. Щелк.