Чтение онлайн

Еще интереснее ответ на вопрос, заданный в той же главе студентом из провинции: почему станция трамвая на пустой площади у Садовой называется «Триумфальные ворота», а эта, у живых Триумфальных ворот, – «Тверская Застава»? Главный бытописатель Москвы лаконично объясняет, что Тверская Застава есть конец Тверской улицы, что ворота лет сто назад (в его, начала XX века, летосчислении) поставлены в память войны 1812 года, а по Садовой когда-то были деревянные Триумфальные ворота, но они лет 150 как сломаны, а название местности сохранилось. С Тверской Заставой, пожалуй, все понятно, а вот с воротами – не вполне. Попробуем разобраться.

В Древнем Риме триумфом назывался торжественный въезд в город полководца-победителя. И первые триумфальные арки родом оттуда же – из античного Рима. В Россию эту западную моду завез Петр I. Прозванная «воротами» на русский лад первая Триумфальная арка встала в 1696 году у Каменного моста – так отпраздновали взятие Азова. Потом для строительства «Триумфальных врат» на долгие годы облюбовали площадь у Тверских ворот Земляного города. Арка сменяла арку, благо поводов хватало: то царь Петр победоносно завершил Северную войну, то царица Анна Иоанновна на коронацию въезжает, то еще победоносная война, то опять монарха коронуют… Последней постоявшей на этой площади была арка для въезда на коронацию Павла I. В самом начале XIX века ее снесли, а в 1824 году площадь назвали Триумфальной – в память всех этих многочисленных арок.

Через три года порешили поставить в Москве каменную Триумфальную арку в честь победы в Отечественной войне. Казалось бы: вот вам площадь с готовым названием – и стройте! Но рассудили иначе: монументальное сооружение возвели на месте деревянной арки, через которую в 1814 году торжественным маршем входили в Москву победители Наполеона. Почему в 1814 году арку не построили на привычном месте? Эта загадка еще ждет своего царя Эдипа. Рискнем лишь предположить, что после пожара Москвы здесь было сплошное пепелище, вот и нашли свободное место попригляднее.

Спроектировал арку Осип Бове, и вышла она – как и всё из-под его карандаша – шедевром: белокаменная с чугунными колоннами и скульптурами работы Ивана Витали. По бокам стояли два симметричных павильона, называемых роскошным словом «кордегардия», павильоны соединяли с аркой чугунные кружевные решетки. Но вся эта красота не остановила строителей социализма. Разрушая мир насилья, они не пощадили и памятников русской славы. И нового предлога выдумывать не стали: мешает транспорту – и точка. Тридцать лет Москва жила без Триумфальных ворот. А в 1968 году их восстановили на новом месте – на Кутузовском проспекте. Теперь, что смешно, ворота стоят как будто для торжественной встречи завоевателя, который – всем известно – шел по этой дороге. Конечно, здорово, что арку восстановили, пусть и без непонятных современнику кордегардий, но место все же смущает. Потому как думать и знать свою историю даже чиновникам, принимающим правильные решения, невредно.

Тушино

Про две ассоциации

Жил да был в XIV веке боярин Василий Туша. Владел селом. Как село это называть, если не Тушином? С тех пор и известно Тушино. Только статус менялся: было и монастырским сельцом, и спускалось до деревни, с 1934 года – поселок (благодаря чулочной фабрике), а с 1939-го (стремительно-то как) – вообще город. Дальше опять нисхождение по статусу: район в Москве (когда в 1960-м столицу расширили до МКАД), сейчас – два района в Северо-Западном округе. И это несмотря на столь почтенный возраст!

С Тушином у большинства из нас две ассоциации: «Тушинский вор» – Лжедмитрий II и Тушинский аэродром. Лжедмитрий с номером 2 не сохранил даже настоящего своего имени (о номере первом хотя бы предполагают, что он – Гришка Отрепьев). Просто пришел человек и говорит: «Я есть чудесно спасшийся сын царя Ивана Васильевича, который Грозный, Дмитрий, от Бориса Годунова я ушел. А заодно я есть и чудесно спасшийся русский царь Дмитрий, венчанный на царство и женатый на Марине Мнишек; от бояр, что меня убить хотели, я тоже ушел». Не претендент на престол, а колобок какой-то. Но поверили многие, тем более что Марина Мнишек к этому Лжедмитрию тоже прибыла (ловкая девица, видать). Встал Дмитрий-Лжедмитрий лагерем на берегу Москвы в районе Тушина, за что и получил свое прозвание. Постоял-постоял, сам с Москвой не справился, только начали на помощь поляки прибывать – сбежал почему-то в Калугу, где и был окончательно убит. В роли лисы, по утверждению Ивана Кондратьева, выступил неизвестный татарин. А в Тушине долго еще (до XIX века) оставался вал от лагеря Тушинского вора. Вот такая история.

А Тушинский аэродром – точнее, летное поле – это совсем недавнее прошлое. Аэродром Осоавиахима здесь, в заболоченной пойме Москвы-реки, оборудовали в 1935 году, в Великую Отечественную он перестал быть учебным, до середины шестидесятых использовался ПВО. В застой и аэродром потихоньку заболачивался и зарастал бурьяном, на ветрах перемен он едва не сделался аэропортом бизнес-авиации. Но не сложилось, и из аэродрома сначала сделали концертную площадку, а потом и вовсе отдали под городские нужды. В 2014 году здесь возвели домашний стадион футбольного клуба «Спартак» под корявым названием «Открытие Арена», для чего расконсервировали и достроили станцию метро «Спартак» (прежде «Волоколамская»), сорок лет мирно ждавшую своего часа под землей. Остальное пространство аэродрома скоро застроят жильем – если опять концепция не поменяется.

Тучковы

Хлеб от трагических судеб

«Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса…» В этих стихах москвички Марины Цветаевой, известных большинству наших сограждан по фильму москвича Эльдара Рязанова (которому среди прочих его достижений можно поставить также в заслугу знакомство отечественного зрителя с лучшими образцами русской и зарубежной поэзии), в строфе, как раз не вошедшей в фильм «О бедном гусаре замолвите слово», упомянуто одно-единственное имя: Тучков-четвертый. Боевой генерал, один из пяти братьев Тучковых, павший, как и брат его Тучков-первый (нумеровали по старшинству – не по доблестям), на поле Бородина и сам бы по себе достоин длинного рассказа. Но Тучкову-четвертому, а точнее, его вдове Маргарите Михайловне, мы обязаны «Бородинским» хлебом – московской достопримечательностью, стоящей в одном ряду с домом Пашкова или Арбатом.

Нет, мы абсолютно, категорически не правы. Жизнь Александра Алексеевича Тучкова-четвертого – никакой не рассказ, это роман – местами авантюрный, частью мистический, но по сути своей настоящий любовный в исходном, не испакощенном бестселлерами на час смысле слова. И мы, может быть, такой роман еще напишем: уж очень держит за душу тема и не отпускает. Но здесь не время и не место, а потому подчинимся жанру, который мы выбрали сами и который можно обозначить как пунктирное эссе.

Шпоры Александра Тучкова весело (по цветаевским словам) звенели с первых годов позапрошлого века, когда он, отучившись математическим наукам и артиллерийскому делу во Франции, а прежде пережив увлечение Наполеоном и чуть было не отправившись с ним в Египетский поход, отбыл в действующую против того же Наполеона российскую армию. Но еще раньше, почти в полном соответствии с Цветаевой, на балу «одним ожесточеньем воли» он взял сердце красавицы Маргариты Нарышкиной, в замужестве Ласунской. Замужество и без Тучкова было несчастным, порочного мужа интересовали в молоденькой жене происхождение из древнего боярского рода и немаленькое приданое. Открыв истинное лицо зятя, Нарышкины-родители, силой выдавшие за него дочь, столь же истово принялись хлопотать о церковном разводе. Супругов развели, Тучков посватался к разведенной Маргарите, однако пуганые родители подули на воду. И все же Тучков-четвертый взял эту скалу – но четыре года спустя, как раз после французского обучения.

О, как – мне кажется – могли вы

Рукою, полною перстней,

И кудри дев ласкать – и гривы

Своих коней.

Права Цветаева. Могли, причем одновременно и в боевом походе – в описанные времена жены воинских начальников могли сопровождать мужей на войну. Могли, но почти никогда не сопровождали – где ж таких декабристок найти, чтоб за мужем да на бранное поле! Рассказывают, что Маргарита Тучкова была единственной женщиной в Ледовом походе через Ботнический залив в Русско-шведскую войну 1808-1809 годов. И декабристов мы помянули не всуе – что-то было, видно, в этой нарышкинской семье: когда брат Маргариты декабрист Михаил Нарышкин был осужден, его жена Елизавета Петровна последовала за ним в Читинский острог.

Бивачная жизнь Маргариты Михайловны прекратилась с рождением сына, а вскоре после родов ей приснился вещий кошмар: гибель мужа на полях неизвестного ей Бородина. Через год кошмарный сон сбылся: 26 августа 1812-го Александр Тучков погиб в сражении на поле у села Бородина, когда вел солдат в атаку на знаменитых Багратионовых флешах. «В одной невероятной скачке вы прожили свой краткий век…» Тучкову было 34 года. И в одном только ошиблась применительно к Тучкову-четвертому Марина Цветаева – его кудри и бачки засыпал не снег, а ядра и картечь. И потому не нашла его там Маргарита, как ни искала, сколько ни бродила, вглядываясь в сотни и сотни тел из двадцати тысяч погибших! Так и не найдя, расспросила очевидцев, вычислила место гибели и возвела на нем Спасо-Бородинский храм. А после смерти от скарлатины пятнадцатилетнего сына Николая она похоронила его в склепе храма и сама переселилась на Бородинское поле. Потом убитая горем, но деятельная и добрая Маргарита Михайловна начала собирать вокруг себя таких же несчастных женщин, возникла Спасо-Бородинская обитель, и в ней та самая пекарня, в которой, рассказывают, еще при жизни Тучковой придумали рецепт знаменитого «Бородинского» хлеба. И тут опять вплетаются провидческие цветаевские строки со словом «хлеб», срифмованным с «молодыми генералами своих судеб».