Чтение онлайн

Сиреневый бульвар

«Запевающий сон, зацветающий цвет…»

Открывая окно, увидал я сирень.

Это было весной – в улетающий день…

Александр Блок, стихотворение «Запевающий сон, зацветающий цвет…», сентябрь – декабрь 1902 года. Стихи вековой давности отыскались неспроста, а в тему: весной в улетающий день открыть окно и увидеть сирень мог не только романтик Блок в подмосковном Шахматове, славном столетней сиренью. Но и дети асфальта из спального района тоже – в том, конечно, случае, если они прописаны на Сиреневом бульваре. Это в Янтарном проезде в Бабушкине отродясь не водилось никакого янтаря, а сирень на Сиреневом – самая настоящая, благоухающая. Мы, правда, колеблемся, какое поставить время: сирень на Сиреневом точно была, но с годами одичала. Бульвар, который стартует от Щелковского шоссе сразу за Окружной железной дорогой и добегает практически до Кольцевой, при рождении засадили сиренью. Сирень не отрицают и те источники, что выводят название бульвара от сиреневого питомника, притулившегося у его истока, хотя сопоставление дат вносит в эту историю некоторую путаницу.

Но бог с ними, с датами. Разборки с сиренью дали в итоге потрясающий результат: Сиреневый бульвар начался на Соколе! Перед Первой мировой войной на берегу реки Ходынки в виду нынешнего метро «Сокол» офицер русской армии Леонид Колесников посадил в отцовском саду пару кустиков французской сирени. И начал селекционную работу. Минули революция, Гражданская война, НЭП, индустриализация с коллективизацией, Великая Отечественная – Леонид Алексеевич спасал сирень из разрушенных дворянских гнезд, коллекционировал, скрещивал, выводил… В свободное от работы шофером и автомехаником время, с перерывом на войну, в которой он участвовал и был тяжело ранен, он вывел десятки и даже сотни сортов и был удостоен за это Сталинской премии. Колесниковская сирень цвела на ВДНХ и в Кремле. И в сквере у Конгресса США в Вашингтоне, и в парке Букингемского дворца тоже, причем вот тут как раз прошедшее время следует перевести в настоящее и будущее.

С годами клочок земли на Соколе перестал вмещать тысячи кустов сирени. Долго ли коротко ли крутилась советская бюрократическая машина, но к старости Колесникову выделили кусок земли на границе Измайлова и Колошина. Назначенный директором питомника сирени (по-научному – сиренгария), он рьяно принялся за дело, но тут власти маленько передумали и полпитомника решили застроить домами. По посаженным кустам поехали бульдозеры, а Колесников слег с инфарктом. Посмертно его наградили «Золотой веткой сирени» от Международного общества сиреневодов, а большую часть его сортов утратили – от равнодушия и свинства. Сад на Соколе снесли, сад на Щелковском жив, но нуждается в освежении. Колесниковские сорта теперь закупают за границей. Ох, не хеппи-энд, если не считать Сиреневого бульвара, который назван в честь колесниковской сирени!

Но не будем пессимистами, положимся на усилия московских властей, обещающих, что сирень в Москве скоро зацветет и жители Сиреневого бульвара снова смогут поступить, как лирическая героиня знаменитого романса Рахманинова:

Поутру, на заре,

По росистой траве,

Я пойду свежим утром дышать;

И в душистую тень,

Где теснится сирень,

Я пойду свое счастье искать…

Слова, кстати, написала Екатерина Бекетова, тетя Александра Блока.

Сивцев Вражек

Всё не так, ребята

Сивка-бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой, и пойдем с тобой врагов крушить. А как сокрушим, то на месте своего ратного подвига проложим улицу и назовем ее Сивцев Вражек.

Все не так. И Сивка не лошадка, а речка, и вражек – не враг, а о-враг, хотя он, несомненно, недруг рода человеческого, по местности передвигающегося. Речка Сивка, а может даже и ручей Сивец (так выходит по законам языка, а иначе и вражек был бы Сивкиным), в древности текла по дну овражка, что змеился на месте переулка, и впадала в ручей, но побольше, по имени Черторый, о котором мы уже упоминали. В посленаполеоновские – послепожарные времена укатали Сивку в подземную трубу и лощину засыпали. На облагороженной таким образом местности резво начал селиться народ дворянского звания. Там, где не прошлись железные руки строителей социализма, в переулке еще заметны следы той послепожарной особнячковой Москвы: уцелел дом, где впервые потянулась к перу рука великого Льва Толстого, другой – где обитал Сергей Тимофеевич Аксаков; в ампирном домике, где в 40-е годы жил до безвозвратного отъезда за границу Александр Герцен, нынче находится его музей.

Из особняков конца XIX века книги упоминают дом Шервуд-Верной, но это как раз не к чести переулка: приставку Верный к фамилии Шервуд ее предок получил за предательство декабристов. К концу века переулок загромоздили доходные дома, после революции их дело продолжили кооператив научных работников, дом начсостава Наркомата морфлота и дома, населенные советской творческой интеллигенцией. Никак не украсила переулок и кремлевская поликлиника, о которой (стыдливо?) умолчали все изученные нами издания. Что делать, архитектурные уродства – не лечатся.

Симонов и Спасо-Андроников монастыри

Одна судьба на двоих

В окно дуло. Закрыли окно – дуло исчезло. Начать главу с пошловатого и несмешного анекдота нас заставляет совпадение – то самое красное словцо, ради которого не пожалеешь ничего, даже родного папу. Так вот, если дело происходит на Восточной улице (к слову, она, вопреки названию, лежит скорее к югу от Кремля, а названа так из-за складов Восточного акционерного общества; случай в Москве обычный – мы еще поведаем о Южном проезде), то Дуло, к великому нашему счастью, никуда не исчезнет. Потому что это Дуло с прописной буквы – знаменитая башня Симонова монастыря, из тех трех, что спаслись при наступлении на монастырскую территорию Дворца культуры ЗИЛа в конце тридцатых.

По совести говоря, писать о двух монастырях следовало по отдельности: легенды русского зодчества и отечественной истории заслуживают индивидуального подхода. А придется снова заводить сказку про белого бычка большевистской тупости и беспросветную темноту класса, который большевики привели к власти. Руины Симонова монастыря рассказывают об этом красноречивее, но и у Спас-Андроникова монастыря к советской власти немаленький счет. А еще у монастырей похожая история. Они практически современники (Симонов на четверть века младше), к основанию обоих имеют отношение ученики Сергия Радонежского, оба по совместительству трудились сторожами – по обыкновениям той поры. В обоих первые церкви были деревянными – это уж позже волшебный Спасский собор Андроникова был возведен в камне, а не сохранившиеся в ходе варварской эксплуатации росписи были сделаны руками гениальных Андрея Рублева и Даниила Черного. Андрей Рублев и похоронен был в Спас-Андрониковом монастыре, но его могилу в числе прочих захоронений тамошнего некрополя уничтожили после революции. И это роднит Спас-Андроников с Симоновым: те же советские вандалы разорили надгробия героев Куликовской битвы Александра Пересвета и Родиона Осляби в церкви Рождества Богородицы в Старом Симонове.

Многострадальную церковь мы причислили к Симонову монастырю не по ошибке: в 1370 году, при основании, монастырь стоял на полкилометра южнее, и эта церковь – тогда еще деревянная – была плотью от его плоти. Через девять лет монастырь перенесли, а церковь обратили в приходскую, присовокупив к ее названию местонахождение: «в Старом Симонове». Симоном, озаглавившим всю округу, был в иночестве боярин Ховрин (по всей видимости, тот самый Стефан Ховра, что основал династию Ховриных-Головиных), хозяин земли, по которой двигали Симонов монастырь.

Помимо геройских захоронений церковь Рождества Богородицы знаменита еще тем, что ее рождение в камне приписывают Алевизу Фрязину Новому, а многие искусствоведы считают, что это первый в русской архитектуре бесстолпный храм подобного типа. Предположительное творение Фрязина Нового долгие советские годы стояло на территории завода «Динамо», служило компрессорной станцией со всеми вытекающими из названия двигателями внутри и, судя по фотографиям, полностью утратило тогда Божественный облик.

К концу безбожных времен гневу общественности уступили и церковь все же начали восстанавливать, а теперь и вовсе вернули верующим. Долгая дорога к храму была выгорожена из заводской территории заунывным бетонным забором. Но к надгробиям героев-монахов она все же приводила – их восстановили вместе с церковью. Нынче к ним надо пробиваться через территорию торгового центра, что обосновался на месте почившего завода. Это удивительно: духовность в нашей стране растет, как на дрожжах, а торгующие по-прежнему у храма.