Чтение онлайн

Лесные феи скрылись. На первый план вышли русалки в голубых воздушных платьицах. В их пении дрожали кувшинки. Русалки пели:

Танец русалок тихо шуршал под бряцания царской арфы. Глаза Ависаги стали как две луны. Вирсавия, засыпая, терла шелковым платочком левый глаз.

На первый план вышли прекрасные поселянки, дочки бедных ангелов, они поклонились царю и запели:

Бедные девы из мазанок танцевали, покачивая розовыми крыльями, кланялись, смущенно желали царю Давиду спокойной ночи и исчезали.

Царь Давид поднялся. Поцеловал руку Вирсавии, поцеловал Ависагу в лоб. Он ушел в спальню, произнес пару псалмов и улегся спать. Арфу он оставил на балконе, чтобы ветер ночью играл на ней [61] .

Жены еще немного посидели на балконе, мечтательно глядя на звезды и мысленно желая друг другу поскорее сдохнуть. Первой поднялась Вирсавия и, не сказав «спокойной ночи», удалилась в свои апартаменты. Ависага еще немного поглядела на звезды, после чего на цыпочках вошла в спальню царя Давида.

— Пошли, братцы, — сказал Лейбеле, — спустимся пока к реке. К полуночи мы сюда вернемся, вы увидите еще кое-что интересное.

Мы пошли к реке. Мы шли мимо бедных мазанок. Окна хат были распахнуты. Слышался храп уработавшихся за день ангелов.

На скамейке перед бедной хатой сидели две молодые ангелицы, одна держала в руке письмо.

— Прочти, прочти письмо, Песл, — просила другая ангелица, — хочу послушать, что твой Фроим пишет.

Песл развернула письмо и при свете звезд стала читать. Мы слышали, как дрожал ее голос.

— «Дорогая моя Песл, — читала она, — спешу сообщить, что через три дня наш полк будет на границе с турецким раем. Служба у нас нелегкая. Мы должны следить, чтобы к нам больше не завозили контрабандой турецкий табак. Наш командир, обер-ангел Шимшон [62] , сказал нам, что из-за того, что в еврейский рай контрабандой провезли целый мешок турецкого табаку, стали меньше курить нашей махорки, и райская монополия терпит от этого большие убытки. Кто поймает такого контрабандиста, может переломать ему крылья. Мы лежим в засаде день и ночь, но пока никого не поймали. Ясное дело, контрабандисты поняли, что Седьмой ангельский полк еврейского рая шутить не будет, и берегут свои крылья. Сколько мы проторчим на границе, не знаю. Знаю только, что жду не дождусь, когда меня отпустят домой. Еще год и два месяца. Как только вернусь, сыграем свадьбу. А до этой счастливой минуты целую тебя много-много раз. Твой Фроим».

Прочтя письмо, ангелица Песл сложила его и спрятала за пазуху:

— Только бы он цел остался!

Вторая ангелица молчала. Я чувствовал, что она завидует своей подруге. Ангел-солдат, герой — какое счастье выпало ей.

Я дернул моего друга Писунчика за правое крыло.

— Хорошее письмо, Писунчик. Умеет Фроим-солдат писать письма, что скажешь, Писунчик, а?

Писунчик не ответил.

Лейбеле тихонько свистнул:

— Пошли, братцы, пора!

Мы направились к реке. Я все время оглядывался. Две подруги все еще сидели на лавочке. Одна с письмом, другая без письма. Тоска одной имела адрес: рядовой Фроим, граница с турецким раем. Тоска другой искала адрес. Может быть, когда-нибудь она этот адрес найдет.

— Не надо, наверное, было подслушивать, — сказал я, — боюсь, мы взяли на себя большой грех.

— А? Ты что-то сказал, Шмуэл-Аба? Что ты говоришь? — будто проснулся мой друг Писунчик.

— Я ничего не сказал, Писунчик. Тебе померещилось, будто я что-то сказал.

Я вдруг почувствовал, что грех в такой момент говорить о грехе.

Мы пошли дальше. Лейбеле-пастух первым. Мы за ним.

— Шмуэл-Аба!

— А? Ты звал меня, Писунчик?

— Я? Тебе почудилось, Шмуэл-Аба.

— Может, это ты Лейбеле? Ты окликнул меня?

— Ты что, спишь, Шмуэл-Аба? — Лейбеле удивленно посмотрел на меня.

Кто же все-таки меня окликнул? — подумал я. Я ведь слышал, как меня окликнули.

Наверное, мне все-таки померещилось. Нет, мне все-таки померещилось, решил я.

Я тогда не знал, что бывает в раю такая тишина, которая окликает тебя, чтобы ты ее услышал.

Мы услышали шум реки и зашагали быстрее. Шум приближался.

Большие часы на башне дворца царя Давида стали бить. Я считал: один, два, три, четыре..

— Десять, десять часов, — сказал мой друг Писунчик.

— У нас есть почти два часа на реку, — заметил Лейбеле-пастух, — ровно в двенадцать мы должны быть у дворца. Это начинается в двенадцать.

— Что? — спросили мы, я и мой друг Писунчик.

— Сами скоро увидите, — улыбнулся Лейбеле. Его улыбка длилась всего мгновение.

Мы подошли к реке. Как серебряная лента, вилась она и чуть ли не слепила глаза.

Мы присели на берегу. Никто не произнес ни слова. Только река бормотала.

Я опустил ногу в воду. Вода была холодной и прозрачной. Мой друг Писунчик бросил камешек.

— Что ты наделал! — Лейбеле-пастух в испуге схватил Писунчика за руку.

Но было поздно, камешек, который мой друг Писунчик бросил в реку, разбудил русалку Соре-Гитл, и та всплыла из глубины. Ее волосы были спутаны, глаза заспаны.

— Кто бросил камень? — спросила она. — Кто разбудил меня?

— Я! — ответил Писунчик. — Я не нарочно.

Русалка Соре-Гитл была старой девой. Она страдала бессонницей и поэтому, прежде чем лечь спать, всегда принимала снотворное.

— За то, что ты меня разбудил, — сказала она моему другу Писунчику, — будешь моим женихом.

Писунчик побелел как мел, у него зуб на зуб не попадал, его счастье, что Лейбеле-пастух вмешался.

— На кой черт тебе жених, Соре-Гитл? — спросил он русалку. — Столько лет обходилась без жениха и дальше обойдешься.

Русалка чуть не плакала:

— И как же я теперь засну? Последний порошок приняла, а райская аптека закрыта. Как же я засну?

— Глупости ты говоришь, Соре-Гитл. Чтобы заснуть, тебе жених не нужен. Сейчас ты у меня и так заснешь.