Чтение онлайн

— Ты, конечно, прав, — сказал первый ангел, — но как вспомню о детях, сердце кровью обливается. Они-то в чем, бедняжки, виноваты?

— Со мной то же самое, — вздохнул другой. — Но что сделано, то сделано, попытаем счастья на чужбине, здесь не прожить.

Двое ангелов скрылись. Мы с жалостью смотрели им вслед. Я помолился, чтобы побег им удался и они смогли найти работу на чужбине.

Ангел Лейбеле, кажется, понял по моим губам, что я шепчу. Он посмотрел на меня и сказал:

— Дураки, куда они бегут? Ну, допустим, убегут они. А что, где-то лучше?.. Для таких ангелов рай — не рай.

От слов Лейбеле у меня стало муторно на душе. Мне было жаль и оставшихся ангелов, и сбежавших.

Я представил себе их брошенных жен, представил, как они утром проснутся. Я слышал их плач и крик их детей.

Дверь дома пророка Самуила отворилась. Старик снова вышел. Похоже, после посещения царя Саула он не мог заснуть.

Он стал прохаживаться перед домом взад-вперед, взад-вперед, ждал, наверное, когда рассветет.

— Чего мы тут высиживаем? — сказал Лейбеле. — Полетели обратно ко дворцу царя Давида.

Мы полетели обратно. Звезды стали гаснуть одна за другой. В раю повеяло прохладой.

Мы опустились перед дворцом. Вокруг было очень тихо. Ни шороха.

Где-то прокричал петух. Другой ответил ему. Такой крик поднялся, что можно было оглохнуть…

На крыше дворца царя Давида сидел петушиный староста с огненно-красным гребешком. Он так закричал и захлопал крыльями, что лунные часы погасли.

Во всех мазанках началось движение. Ангелы просыпались и собирались на работу.

Лейбеле сказал нам, что ему пора выгонять стадо овец на пастбище. Мы тем временем должны лететь вперед и ждать, когда он пригонит овец. Он объяснил нам, где его ждать. На том же холме, где мы с ним вчера встретились.

— Шевелитесь, братцы, пока вас не застукали.

Он пошел в загон, а мы с Писунчиком расправили крылья и полетели туда, куда показал Лейбеле.

Мы опустились на зеленый холм. Трава была мокрой. Мы устали после бессонной ночи.

Имение царя Давида тонуло в синих утренних сумерках. Щебетали птицы, приветствуя друг друга, радуясь новому райскому дню.

— Что скажешь о ночи в имении царя Давида, Писунчик?

— Что говорить, Шмуэл-Аба? Вот это была ночь так ночь. Будет что рассказать детям и внукам.

Издалека доносилась песня ангелов, идущих на работу. Сначала пение было громким, потом тише и наконец совсем смолкло.

— Где же Лейбеле, Писунчик? — спросил я у своего друга.

— Откуда мне знать, Шмуэл-Аба? Наверное, скоро придет. Он знает, что мы его ждем.

Вскоре появился Лейбеле. Он гнал перед собой стадо овец и играл на дудочке.

Лейбеле сел рядом с нами. Он достал из мешка черный хлеб и брынзу. Мы подкрепились и простились с нашим другом.

— Прилетайте снова, — сказал нам ангел Лейбеле, — будете всегда желанными гостями. Смотрите не заставляйте себя долго ждать.

Мы расцеловались с ним. Жаль нам было расставаться с красивым босоногим ангелом, но ничего не поделаешь. Мама Писунчика уже, наверное, тревожится за свое сокровище.

Я простился с моим дорогим другом недалеко от его дома. Мы решили никому не говорить о том, где были и что видели.

Мы пожали друг другу руки, и каждый полетел в свою сторону. Писунчик к себе домой, а я к себе…

Я закончил рассказывать, за окном светало. Передо мной сидел раввин. Его белая борода дрожала. Глаза у него были красные от бессонной ночи и удивления.

— Диво дивное, — сказал он. — Большой человек этот наш царь Давид. Какие владения, не сглазить бы! Только бы это его не испортило.

Даян сидел безмолвно. Рот у него был открыт, можно было сосчитать зубы. Он не сказал ни слова.

Богач реб Мэхл Гурвиц перебирал пальцами на животе и, если я не ошибся, раз сто повторил по-немецки слово «зондербар».

Моя мама всплеснула руками:

— Ну и хороша же я, на дворе светает, а ребенок глаз не сомкнул. Разбойники, что вы насели на ребенка!

— Я… я… чего ты хочешь от меня, Зелда? Кто тут насел на ребенка?

Моя мама ничего не ответила папе. Только так на него посмотрела, что он весь задрожал. Неизвестно, что бы с ним случилось, если бы он стоял.

Моя мама схватила меня на руки. Она меня чуть не задушила в своих объятьях.

— Пойдем, кадиш ты мой. Пойдем баиньки, ну и хороша же твоя мама.

Она положила меня в колыбельку и принялась качать.

Я устал, а качания колыбели еще больше меня утомили.

Перед тем как заснуть, я поднялся и сказал уважаемым гостям, чтобы сегодня вечером они не приходили, потому что я очень устал. Бог даст, завтра вечером я продолжу мою историю о рае.

Я лег обратно в колыбельку. Я слышал только, как дверь со скрипом отворилась и гости простились с отцом. Глаза у меня стали слипаться, я уснул.

Во сне я снова пережил ночь в имении царя Давида, снова увидел своего друга Писунчика и услышал чудесные песни Лейбеле-пастуха. И в этом же сне я рассказывал раввину, даяну и богачу реб Мэхлу Гурвицу о моих удивительных приключениях в раю.

Я проспал весь день. Все ходили на цыпочках, чтобы, не дай Бог, не разбудить меня. Папа боялся поднять голову, не говоря уж о том, чтобы открыть рот. Как тень слонялся он по дому. Мама внимательно следила, чтобы не потревожили мой сон.

К вечеру я проснулся. В комнате было почти темно. В углу стоял мой папа и молился.

Я протер глаза, сладко зевнул и подозвал маму к моей колыбельке:

— Мама, будь так добра, покорми меня, у меня целый день капли молока во рту не было. Ты же знаешь, когда я сплю, я не ем.

Моя мама не заставила себя просить, она сразу же дала мне грудь, ласкала и целовала меня, как это в обычае у всех мам.

— Замучили они тебя, кадиш ты мой. Слыхано ли, чтобы взрослые люди не давали спать грудному ребенку? Целую ночь он должен им рассказывать истории о рае. А во всем, — она повернулась к папе, который уже закончил молиться, — а во всем ты виноват, недотепа. И это называется отец? Камень ты, басурман ты, а не отец.

Папа побледнел. Именно сейчас он был меньше всего готов к такому разносу. Но он ничего не ответил, как будто речь шла не о нем.

Я вступился за папу. Я попросил маму:

— Оставь папу в покое, мама. Он ни в чем не виноват. Я сам попросил позвать людей, чтобы рассказать им, как выглядит рай. Завтра вечером, даст Бог, они снова придут, и я снова буду рассказывать.

Я опять уснул. У меня даже не было сил сказать маме «спокойной ночи», так я устал. Что мне этой ночью снилось, я точно не помню, а о том, что я не помню в точности, я рассказывать не хочу.