Чтение онлайн

Царь Давид снова зевнул:

— Не хочу я сражаться, Саул. Я в раю, чтобы отдыхать и наслаждаться, а не сражаться.

— Трус! — прогремел царь Саул. — Трус, ты боишься сразиться. Тогда отдавай мне корону, трус! Сейчас же отдай корону! Слышишь, что тебе говорят?

— Не волнуйся так, Саул, — усмехнулся царь Давид. — Не надо зря волноваться, все равно ничего не добьешься. Послушай меня, Саул, садись-ка ты на коня и скачи-ка ты обратно в мир хаоса. Зачем тревожить сон праведников?

Спокойный тон царя Давида вывел из себя всадника в латах. Он закричал так громко, что птицы в гнездах проснулись.

— Посмотрите вы на него, на этого праведничка! Отобрал корону у царя Саула и называет себя праведником. С головы до ног в грехах и называет себя праведником.

Царь Давид, кажется, привык к этим ночным визитам. Он спокойно стоял на балконе и пытался унять разбушевавшегося всадника.

Но это ему не удавалось. Царь Саул совсем разошелся. Глаза его горели, буквально полыхали:

— Отдай мне корону. Слышишь, что я тебе говорю, корону отдай. С места не сойду, пока не отдашь мне корону.

Крики Саула разбудили Ависагу. Она подбежала к окну и в испуге спросила царя Давида:

— Что случилось, Додя? Кто это так кричит?

Давид успокоил ее. Он поцеловал ее в лоб и велел идти спать. Он придет к ней через минуту.

Ависага была похожа на перепуганную серну. Она дрожала всем телом и просила царя:

— Я пойду, Додя, но смотри не задерживайся, прошу тебя.

Она забралась в постель. Царь Саул все еще стоял внизу, грозил Давиду кулаком, бранил его, требовал назад корону и место в раю, которое Давид, по его мнению, забрал у него.

Царь Давид больше не мог терпеть. Он задрал ночную рубашку и гаркнул:

— Йишокени!.. [64]

— Вор! — вскричал всадник в железных латах, — у меня ты украл корону, а «лобзай меня» — у своего сына Соломона [65] .

Царь Давид вернулся в спальню, закрыл дверь на балкон и задернул занавески на окнах.

Царь Саул сел на коня и несколько раз галопом проскакал вокруг дворца царя Давида. Грозя звездам кулаком, он поклялся:

— Я отомщу, Давид. И не думай, что все закончилось. Я отомщу, и в этом мне поможет Всевышний!

Я вцепился в Писунчика. Мой друг Писунчик прижался к Лейбеле-пастуху.

— Видели, братцы? — прошептал Лейбеле. — Каждую ночь является он сюда на коне из мира хаоса и будит царя Давида. Вечно, как он прискачет, повторяется одно и то же, одно и то же, слово в слово. Он ни на волос не уступает, пока царь Давид не задерет рубашку и не скажет «лобзай меня в…».

— Теперь он, злой, хмурый, скачет назад. Куда же, однако, он скачет? — спросил я.

— Айда за ним, братцы, — позвал Лейбеле. — Только тихо, чтоб ни звука. Он не должен заметить, что за ним летят и следят.

Мы расправили крылья и полетели. Мы махали крыльями как можно тише. Каждый из нас едва дышал.

Царь Саул скакал на своем белом коне. Его высокая, тощая фигура странно и зловеще вырисовывалась на фоне лунной ночи.

— Неупокоенная душа, — прошептал Лейбеле-пастух. — На земле ему покоя не было [66] , нет покоя и на этом свете. Непокой заедает его после смерти, как и при жизни.

Царь Саул осадил лошадь возле маленького побеленного домика. Он спрыгнул с коня и, звеня шпорами, подошел к домику.

— Там, в доме, — пояснил Лейбеле, — живет пророк Самуил. Он старый холостяк, не женат то есть. Живет скромно, не лезет в райские дела. Сосл, ангелица с усами, прислуживает ему, стряпает и латает одежду. Больше ему, старику, ничего и не нужно. Он даже обещал, когда придет Мессия, отдать мне свою долю Шорабора и Левиафана. А себе оставить только стакан «Праведного марочного»…

Царь Саул постучал в окно. Раз, другой, третий. Каждый раз он стучал все сильнее и звал:

— Самуил, пророк Самуил, вставай! Это я.

Дверь отворилась. Вышел пророк Самуил, борода у него была белая как снег, глаза — потускневшие от старости. Он был туговат на ухо.

— Ты опять здесь? — сказал пророк Самуил. — Зачем спать мешаешь?

Высокая фигура царя Саула стала как будто ниже, он склонился перед старым пророком:

— Помоги мне найти отцовских ослов, пророк! [67] Как же я вернусь домой без ослов, я, пастух-бедолага?

Старый пророк горько усмехнулся. Его седая борода дрожала на ночном ветру как белый флаг.

— Ослов тебе уже не сыскать, Саул. Пропало дело, не быть тебе пастухом. Стадо пасет кто-то другой.

— Не пастух и не царь, — всхлипнул Саул. — Как же быть-то, пророк? Скажи, посоветуй.

Старый пророк махнул рукой, потом тряхнул своей белой бородой. Звезды над тихим побеленным домиком стали больше и печальнее.

— Что тут спрашивать, Саул? Откуда мне знать? На земле я был пророком, а здесь, в истинном мире, я на пенсии, которую мне назначили за мои заслуги. Откуда мне знать, Саул, откуда?

Всадник в железных латах понурил голову. От всего его образа веяло такой печалью, что прямо с ума можно было сойти.

Царь Саул сел на коня и тронул поводья.

— Вьо, орёлик! Вьо, обратно в мир хаоса.

Конь полетел как ветер, мы только и видели искры, что сыпались из-под его копыт.

Пророк Самуил провожал взглядом печального всадника, пока тот не скрылся из виду.

Старик вздохнул и вернулся к себе в дом на цыпочках, чтобы не разбудить кухарку.

Мы уселись на обочине дороги. Каждый был погружен в свои мысли. Звезды над нашими головами стали бледнее. Холодный ветер первый раз прогулялся по имению царя Давида.

На большую дорогу пали две тени — мы подняли глаза и увидели двух ангелов-бедняков. Они летели очень низко. Мы слышали каждое их слово.

— Только бы нас не поймали, Зайнвл, — сказал один ангел другому. — Хороши же мы тогда будем. Выпорют и опозорят.

— Не будем об этом думать, Элимейлех, — ответил другой, — будем надеяться, что все обойдется. Не прожить в имении царя Давида. Вкалываешь целый день, а досыта не кормят. Скажешь слово — сразу кнут. За скот нас держат, а не за ангелов.