Чтение онлайн

Мы попробовали укрыться с головой одеялом, но это не помогло.

Мы слезли с лежанки, Писунчик открыл окно и выпрыгнул наружу.

Он стоял в ночной рубашке, над ним сверкали молнии. Кто не видел моего друга Писунчика в блеске молний, тот не видел красоты.

— Шмуэл-Аба, — закричал Писунчик, — прыгай сюда, Шмуэл-Аба!

Я помешкал мгновение, а потом выпрыгнул.

Тут же полил дождь. Мы промокли до нитки. Крылья у нас отяжелели так, что мы не могли их поднять.

Мы вернулись в комнату. С наших голов и крыльев стекала вода. Пол стал мокрым.

Мы снова залезли в кровать и притулились друг к другу, чтобы согреться. За окном шумел дождь.

— Слышишь, Писунчик?

— Что, Шмуэл-Аба?

— Что дождь рассказывает…

Тук-тук, кап-бжж… Кап-и-кап-бжж…

Мы обнялись и уснули.

Во сне я снова увидел царя Соломона. Он стоял и разговаривал с петухом. Я понимал все, о чем они говорили.

— Как поживаешь, петух? Как поживает тысяча твоих жен? — спрашивал царь.

— Благодарствую, царь. Жены мои несут яйца, квохчут и, хвала Всевышнему, здоровы. А как поживает тысяча твоих жен, царь?

— Ох, да простится мне… Знаешь, что я хочу тебе сказать, петух? Среди тысячи жен ни одна мне не подходит.

— Коли так, я счастливее тебя, царь. Мои, не сглазить бы, подходят мне все до одной. И среди них нет ни одной бесплодной. Послушай моего совета, царь, возьми себе еще несколько жен: вдруг одна из них тебе подойдет.

Царь Соломон задумался.

— Наверное, ты прав, петух. Пока живешь, нужно искать, выбирать — вдруг найдется.

Тут случилось что-то странное: я увидел, как царь Соломон превращается в петуха. У него появился огненно-красный гребешок. Он захлопал крыльями и взлетел на плетень.

— Ку-ка-ре-ку!

От этого крика я проснулся. Странный сон, подумал я. За окном уже светало. Пели райские петухи.

Мой друг Писунчик еще спал. Он, казалось, очень устал. Его правая рука лежала на сердце. Он улыбался. Во сне он был удивительно красив. Я не мог удержаться и поцеловал его в лоб.

Я тихонько слез с лежанки. Мне не хотелось его будить. Я подошел к окну и выглянул наружу. Ночной дождь освежил землю. Сладостно благоухала трава. Птицы среди ветвей распевали гимны.

— Как прекрасен Твой мир, Господи, — прошептал я. — Я только не могу понять, зачем тебе понадобилось три рая. Не лучше было бы устроить один рай на всех, без паспортов, без виз и всяких прочих глупостей?

Я испугался своим безбожным мыслям. Хорошенькое дело, пристыдил я себя, ты, Шмуэл-Аба, учишь уму-разуму Творца. Тебе вовеки не постичь той мудрости, что сокрыта в ногте его мизинца.

На востоке всходило солнце, огромное, сияющее. Золотой луч упал на моего друга Писунчика и стал щекотать его под носом до тех пор, пока Писунчик не проснулся.

— Доброе утро, Писунчик!

Писунчик протер глаза. В первое мгновение, он, казалось, не помнил, где находится. Потом он слез с лежанки.

Мы умылись и прочли «Мойде ани» [93] . От этой молитвы нам стало легче на сердце.

Мы пошли к святому Петру. Старика не было в доме. Он ушел в церковь молиться. На столе стоял кувшин молока. Мы попили молока, закусывая ржаным хлебом. Вдалеке звонили колокола.

Старик вернулся домой. Увидев нас за столом, он добродушно улыбнулся и ущипнул каждого из нас за щечку.

— Уже помолились, ребята? — спросил он.

— Да, мы уже прочли «Мойде ани». Разве мы станем есть до молитвы? Хороши же мы будем.

— Добро! — улыбнулся старик. — С минуты на минуту прибудет ангел, который должен отвести вас к Шорабору. Помните, что я вам сказал, ребята, ничего не бойтесь, и все обойдется.

Мы посмотрели на него и обещали ничего не бояться. Он довольно закивал головой. Сел за стол, перекрестился и принялся за еду.

Мы смотрели на него, чувствуя себя рядом с ним как дома. Настенные часы пробили семь.

Святой Петр вытер губы, разгладил бороду и сказал нам, что мы должны отдать ему бриллиант из короны царя Соломона. Писунчик протянул ему бриллиант. Петр стал рассматривать его со всех сторон, причмокивая.

— Дорогой бриллиант, всем бриллиантам бриллиант! Такому бриллианту цены нет.

Старик достал из ящика листок бумаги и написал расписку в том, что получил бриллиант.

Писунчик взял расписку. Старик убрал со стола. Часы на стене пробили девять.

Мы услышали стук в дверь, и, прежде чем старик сказал «войдите», дверь распахнулась, и вошел высокий широкоплечий ангел с серыми, колючими глазами. Он поклонился старому апостолу, трижды взмахнул крыльями и сказал:

— Димитрий-ангел, к вашим услугам! Прибыл забрать жидков и препроводить их к Шорабору.

Он злобно оглядел нас. Его колючие глаза и закрученные усы ясно говорили о том, что он юдофоб, настоящий антисемит.

Старик что-то прошептал ангелу на ухо. Мы стояли в сторонке и дрожали.

Димитрий-ангел подкрутил усы, ядовито усмехнулся и сказал нам:

— Айда, жидки!

Выбора у нас не было, и мы вышли вместе с ним. Старик проводил нас до дверей.

Мы поднялись в воздух. Впереди летел Димитрий-ангел, он махал большими, тяжелыми крыльями и напевал:

Песенка, которую он напевал, нам очень не понравилась, но делать было нечего. Лети да помалкивай. Я увидел на глазах у Писунчика слезы.

Димитрий-ангел все время оборачивался. Наши маленькие крылья были слабее его больших. Он злился, что мы летим, как дохлые цыплята, и дразнил нас:

— Папочка… мамочка… дайте мне кала-чик-чик-чик-чик.

Что мы пережили за время полета с этим злодеем, один Бог знает. Мы прокляли все на свете. Хоть бы нам повезло сломать себе крылья, прежде чем мы долетим.

Вечером мы опустились недалеко от какого-то леса. По правую руку был зарешеченный хлев. Перед хлевом расхаживал ангел с мечом в руке и сторожил заключенного. Димитрий-ангел подвел нас к ангелу-часовому и стал что-то говорить ему на непонятном языке, все время показывая пальцем на нас.