Чтение онлайн

Полицейский Шмая побагровел как свекла. Он замахал палкой и закричал, брызжа слюной:

— Ну, погодь, мерзавцы, я вам покажу!

Он уже собрался было расправить крылья и подняться в воздух, чтобы поквитаться с нами, но нам повезло. Как раз в этот момент появился старый Илья-пророк, который только что закончил первую утреннюю прогулку по бульвару имени себя.

— Шмая, куда летишь? А? Чего это ты, Шмая, дурью маешься?

Полицейский Шмая опустил крылья. Он, кажется, постеснялся рассказать старому пророку про нашу дразнилку. Он осклабился и отдал честь Илье:

— Доброе утро, реб Эля. Вы уже слышали, реб Эля? Шорабор совершил побег. Праведники всего рая очень этим обеспокоены, а вы, реб Эля, прогуливаетесь как ни в чем не бывало.

Илья-пророк улыбнулся:

— Знаю, знаю, Шмая. Знаю, что Шорабор сбежал и праведники кипятятся. Им есть из-за чего кипятиться. У них, не сглазить бы, крепкие зубы, а у меня… — старый пророк показал свои десны. — Мне так и так нечем разжевать мой кусок Шорабора.

Мы оставили старого пророка разговаривать с полицейским и полетели дальше в сторону аллеи Трех праотцев.

— Знаешь, что я думаю, Шмуэл-Аба?

— Откуда мне знать, что ты думаешь, Писунчик?

— Я думаю, что у святых праотцев на душе полный мрак… Мне даже любопытно посмотреть на праотца Исаака. Он любит поесть, праотец Исаак. За кусочек мяса он отдаст тебе сам не знаю что [78] .

— Откуда ты знаешь, Писунчик?

Писунчик удивленно посмотрел на меня:

— Ты что, забыл, Шмуэл-Аба, что мы учили в хедере? В Пятикнижии ясно сказано, что праотец Исаак сильнее любил Исава, потому что Исав всегда приносил ему с охоты кусочек мяса. А во-вторых, Шмуэл-Аба…

Писунчик задумался:

— Во-вторых, я сам видел, как праотец Исаак приходил вечером на райский луг, где пасли Шорабора, и в руке у него был кусочек мела.

— Зачем это ему понадобился мел, Писунчик?

— Этим мелом праотец Исаак нанес разметку на Шорабора. На правый бок, если не ошибаюсь. Оставил знак, что этот кусок мяса принадлежит ему и он его, даст Бог, съест, когда придет Мессия.

— Да ведь праотец Исаак слепой, Писунчик. Как он узнал, где нанести разметку?

— Уж он узнал, не сомневайся, Шмуэл-Аба, — ответил мне Писунчик. — Он вслепую нащупал самый жирный кусок и оставил знак.

Мы свернули в переулок Бал-Шем-Това. Переулок был бедный, но солнечный [79] . Здесь жили самые бедные ангелы, у которых была одна пара крыльев на всю семью. Если кому-нибудь нужно было лететь, остальные члены семьи должны были сидеть и ждать, пока он не вернется и не передаст крылья следующему.

В этом переулке рассказывают много удивительных историй. Здесь голодают и верят в чудеса. Истории в самом деле необычайно прекрасны, но голод делает свое дело, он не отпускает и частенько не дает заснуть.

В переулке играли маленькие ангелочки. Они держались за руки, водили хоровод и пели:

— Писунчик, — показал я моему другу на детей, игравших в переулке Бал-Шем-Това, — маленькие ангелочки такие бедные и перепачканные, давай спустимся и поиграем с ними.

— Да ты что, — сказал Писунчик, — забыл, Шмуэл-Аба, что мы летим к святым праотцам, чтобы послушать, что они говорят о Шораборе.

— Ну, всего на минутку, Писунчик, — попросил я моего друга, — давай только поиграем и полетим дальше.

— Нет, сейчас мы полетим, а в другой раз мы прилетим сюда и поиграем с ними, — строго сказал мне Писунчик. У меня не было выбора, и я вынужден был уступить ему.

Переулок была кривой. Нам приходилось лететь осторожно, чтобы не зацепиться крыльями.

Вылетев из переулка Бал-Шем-Това, мы повернули направо. Мы сразу же узнали улицу. Это была улица Заступников Израилевых [80] . Здесь, на этой улице, живут ребе Мойше-Лейб из Сасова [81] , ребе Велвеле из Збаража [82] и ребе Лейви-Ицик из Бердичева [83] . У этих праведников здесь усадьбы. За каждым домом — вишневый сад. Сразу видно, что они не самые богатые из цадиков. Есть цадики намного, намного богаче, но и эти живут неплохо. Им не приходится заботиться о куске хлеба, и они день-деньской молятся за народ Израилев, чтобы Всевышний был к нему милостив и дал всему Израилю место в раю.

Мы огляделись и заметили среднего роста еврея в кафтане. Хотя в раю была среда, на голове у него был штраймл. Он стоял посреди улицы, задрав голову к облакам и простерши руки. Губы его что-то шептали.

— Это раввин из Бердичева, — сказал мне на ухо мой друг Писунчик. — Ребе Лейви-Ицик из Бердичева. Он, наверное, препирается с Господом. В трудный час он всегда встает посреди улицы в субботнем платье, плачет и упрекает Бога.

— Давай послушаем, Писунчик, в чем сейчас ребе Лейви-Ицик упрекает Господа.

— Хорошо, Шмуэл-Аба, — согласился мой друг. — Спустимся и послушаем одну из его молитв на «жаргоне», но помни, что надолго мы не задержимся.

— Я хочу послушать хотя бы одну молитву, Писунчик. Только одну молитву, и не больше.

Мы тихонько приземлились. Мы остановились в двух шагах от раввина из Бердичева и прислушались.

Раввин из Бердичева стоял, как было сказано, подняв руки к облакам и жаловался [84] . Его жалобы могли бы сдвинуть камни: