Князь мира
Шрифт:
Трудно подчас на старой монетке, которая долго по белому свету ходила, то с труженым потом, то с разбойничьей кровью прилипая к человечьим рукам, разобрать, на какой стороне орел крылья расправил, на какой красуется царская плешь, то же случилось и со многими нашими понятиями и словами, ставшими теперь столь неудивительными и привычными в простом обиходе, что подчас на них, как и на хожалой монете, ни орла не видно, ни решки.
Воля!
Мы уже наполовину не слышим, какие горние трубы звенят в этом слове, сколь на высокий лад и голос шумит в нем радостный мир, как легко и привольно в синее небо вздымается солнце в проясненных глазах, как за ним катится из-за леса, куда притаился и спрятался мрак, безоблачный месяц, словно точеное колесо серебряной колесницы!
Воля!
Ох, сколь радостное, сколь могучее слово!
Кто волю не любит?
Любит зверь, любит птица, червяк и тот ее любит, и, пожалуй, меньше всех любит ее человек, придумавший рабство !
*****
Но что было делать Рысачихиным мужикам, за что было приняться, когда вышли они на свободу?..
Земля любит силу, из земли сила идет в человека, как соки по корням в деревья, но как же войдет живительная влага в корень осохлый, обрубленный топором дровосека, как земля приютит мужика, у которого обломаны руки и ноги?!
Оставалось одно: по-прежнему собирать подаянье!
А нищий человек как охотник - сегодня сыт, а завтра, может, зубы на полку, где подадут, а где и кулаков насуют за пазуху, вместо баранок, тут-то сообразительный, как оказалось потом, старичок Никита Мироныч и разглядел без очков свою выгоду, и что мало удалось у барыни по ее крутому карахтеру и нерасчетливому разумку, обмозговалось в седой голове у Никиты Мироныча как нельзя лучше: по выходе на волю, не теряя времени зря, схоронивши еще в селе Скудилище барыниного крестника, последыша-сына, должно быть с холодной купельной воды протянувшего ножки, после чего Лукерья так и осталась бы в петле, если бы не подоспел вовремя Никита Мироныч, - не теряя времени, Рысачихин староста обмекнул правильно дело и снял в долгую аренду у Николонапестовского монастыря местечко тут же за рощей и то ли и в самом деле на остаток от Недотяпиных золотых, то ли на прижитые за службу у барыни деньги, признанья о чем даже на том бы свете у Никиты Мироныча клещами не вырвать, - словом, как бы там ни было, но староста выгрохал пятистенную избу, открыл постоялый, потом с подачею чая и водки и при постоялом… нищее дело.
Поставил Никита Мироныч это нищее обзаведенье на широкую ногу: в кладовых, на чердаках - везде было насовано и навешано разного нищего добра, всего сотни на две, если какому-нибудь старьевщику даже сбазарить.
Смешно это сказать и подумать, а все же и нищему нужна подходящая сряда, а то подавать люди не будут: такая уж наша натура, всегда человек повне щупает человека глазами и редко заглянет в ту дырку, в которой, как таракан в пазу, сидит человечья душа, от которой чаще всего лучше отойти и отмахнуться, а в ин час хорошо склонить голову и подивиться!
…Чего-чего только не было припасено у Никиты Мироныча: и посохи с вырезанными молитовками и заговорами от разных болезней, и монашеские сутяжки, в которых у него ходили ерусалимщики, с поясами, поделанными из негодной изношенной сбруи, и разные отрепья, которым подыскать трудно названье, для монастырских местных попрошаек, в них долго не находишь, в такую одеву воробей влетит и вылетит и крылушком за ребрышко не заденет, на стенах висели разных фасонов вериги, с тяжелыми крестами и медными иконами, продетыми в чугунные кольца, имелось и фасонное платье, с заштопанными дырками, с латами из синей ряднины, в покрой под зажиточные зипуны и пестрядинки, в них стегали по всей Руси Миронычевы погорельщики, собирая милостыню с фальшивой бумагой, хотя, кроме шапки на голове, у таких мужиков на самом-то деле нечему было гореть, водилось и городское партикулярное платье, в нем нищенствовали по городам на чистых улицах, куда в рубище нищего не пустят, - но всего тут не перескажешь, об этом нищем дворе Никиты Мироныча у нас еще будет впереди разговор, когда дойдет очередь до истории Буркана и Рысачихиной дочки, а теперь ко всему только добавим, что Рысачихиным мужикам в подведенье Никиты Мироныча жилось все же во много раз лучше.
Никита Мироныч хоть и получал со всех прихожан немалый доход, но зато все были сыты, обуты, даже нищих девок выдавал Никита Мироныч и устраивал нищие свадьбы, отселяя из Скудилища к себе под бочок молодых в какую-нибудь конуру, выстроенную им под верную службу, долгую кабалу и покорность. Оттого-то со временем и образовалось около постоялого Никиты Мироныча целое село, по монашенскому прозванью Говейново, куда стали стекаться ночевывать разные молельщики, сходившиеся в монастырь на говенье.
Вот сюда-то и дунул Михайла (а впрочем… может, и не Михайла, а, как скоро увидим, может… кто… кто другой за него!) со своим сынишкой Мишуткой к нищему фабриканту.
Конечно, с таким рубликом, который был у Михайлы в кармане, прямая дорога куда-нибудь к более денежным людям, но, видно, уж столь велика сила привычки и наторной дороги, хотя бы, кроме вреда и убытка, эта привычка ничего не приносила… сюда же немного спустя как-то под вечер приволоклась и Секлетинья на богомолье в поминовение мужа, о котором она стала было рассказывать чертухинским мужикам, да мы ее перебили и рассказали, может, что и лишнее сами.
*****
Когда Секлетинья, сильно приуставши в дороге, подошла к селу Говейнову, за которым в последнем скупом лучике зимней зари сияли незыблемой синевой николонапестовские купола, спускался уже непогожливый вечер, на ночь, видно, сбиралась метель, и Секлетинья из последних сил, отпихиваясь молельным посохом, торопливо минула первый порядок села.
К Никите Миронычу вошла она на постоялый, когда уже совсем затемнило.
В хмуром сумраке прокопченной Миронычевой избы ничего уже было не видно… шуршали только тараканы по стенам, перегоняя друг друга, да где-то в углу повисал захлипистый храп, умиротворенно сливавшийся со стрекотаньем кузнечика.
Секлетинья помолилась наугад в передний угол, потому что за темнотой никакой иконки в них не заметно, и поклонилась хозяину, подошедши к прилавку, за которым на табурете сидел около светца Никита Мироныч в белой рубахе с поясом выше пупа, считал он перед сном дневную выручку, раскладывая по прилавку пятаки и семитки отдельными горками, а рядом с ним, свесившись головой, на стуле дремала Лукерья, рассадило ее к этой поре на четыре постава, сливши воедино мясистые груди, огромный живот и три подбородка, которые Никита Мироныч, когда бывал в веселом духе, называл в шутку питерскими калачами.
– Доброго здравия, Микита Мироныч… доброго здравьица, Лукерья Лукичишна.
Никита Мироныч повел на Секлетинью только глазком, а Лукерья и головой не пошевелила.
– Богу молиться?
– немного спустя спросил тихо Никита Мироныч.
– Как же, Микита Мироныч… вздумала, как по обету… по муженьку, чтобы, царство небесное, на том свете ему полегче лежалось!
– вздохнула Секлетинья.
– Доброе дело!
– моргнул Никита Мироныч.
– А мы вот и близко к святыне, а за делами молимся редко… доброе дело!
– Делов-то у вас куча, Микита Мироныч… ведь какие прибытки!
– поклонилась опять Секлетинья.
– Какие наши прибытки, - оторвался Никита Мироныч от счета, - какие прибытки… одни только убытки! Кажинный день вот считаешь… считаешь, а какая от этого польза?.. Только и всего, что своего рубля не хватает! Ну, скажи, сделай милость, сослепа, должно быть, не вижу… куда шут девает?.. Лукерь, а Лукерь, - повернулся Никита Мироныч к жене, - слышь ты, что говорю: опять рубля не хватает! Что за причта такая?.. А?..