Князь мира
Шрифт:
– Верно… верно, Лукерья!
– обрадовался Недотяпа.
– Правильно, вишь, говоришь. Хуже беды! Во много раз хуже напасти! А думаю я вот теперь, благо ты печешь алялюшки… не запечь ли мне его в тесто? Денежка, она липнет к человечьему поту, пристает к труженой крови, а в божьем хлебе, я так думаю, и поту и крови довольно… Думаю так, что в тесте, с молитовкой вместе, рублик мой должен завязнуть… завязнет!..
– Что ж, - улыбнулась Лукерья, - давай запеку… У нас барыня, бывало, деньги так запекала в бытность майора, когда тот бывал именинник!
– Барыня запекала на именины, а я, Лукерьюшка, запеку-ка себе на похороны! На вот рублишко, сделай, оспода ради, алялюшку потолще да масла не пожалей на этот случай!
– Враз будет готово, - перекрестилась Лукерья.
Лукерья приняла целковик из рук Недотяпы и чуть его не уронила: показалось ей, что побег от него огонек в дрожащие руки и даже под пятки кольнуло, но, видимо, пересилила себя и только перекосилась улыбкой, а Недотяпа подошел к окошку и замотал свалявшимися колтунами:
– Слава те осподи… вот и челэка подходящего бог подает!
– Недотяпа, с пылу, с жару!
– весело крикнула Лукерья из-за печки.
– Спаси те Христос, Лукерьюшка, спаси те Христос и помилуй, - бросился Недотяпа за печку, как будто боясь опоздать.
Лукерья подала Недотяпе всю сковородку, на которой вспухла румяными краями вкусная алялюшка. Недотяпа схватил ее, обдувая в ладонях, и поклонился Лукерье:
– Грехов тебе прощенье за такое угощенье! Ай да наливуха, во имя отца и сына и… духа!
Лукерья, добравшись снова до печки, сунула новую сковородку, окропивши ее помакушкой, а Недотяпа вышел с печевом в руках за печку и кому-то тихо промолвил:
– Прими Христа-оспода ради!
"Уж и чудачок этот Недотяпа, - усмехнулась Лукерья, следя, чтобы на сильном огне не подгорело, - сам себе подает! Деньги отдает, вот уж чудак! Истинное слово, что Недотяпа…"
Зашипело в печи конопляное масло, выбиваясь пузырями со сковороды из-под теста, Лукерья так и впилась глазами, улучая минуту, когда повернуть на другой бок алялюшку, и потому едва расслышала другой голос за перегородкой, который мало был похож на тяжелый хрип Недотяпы:
– С кех это пор стал ты сам подавать, Недотяпа?
– А ты, божий челэк, меньше говори да больше глазами моргай, -недовольно прохрипел Недотяпа, - знай себе палочкой-выручалочкой помахивай!
– Да я ж не в обиду, а так, спроста говорю: сам милостыню собираешь, -опять слышится голос.
– С нищей милостыни иной становится богатеем… Это мы с тобой, дураки, весь век задарма потеем! Ты-то понимай!
– с задышкой хрипит Недотяпа.
– Ты не гляди, что я такой калекий, не думай и не кумекай! Иди… иди себе с богом, получил милостыньку и иди с осподом!
– Спаси Христос… прощенья просим!.. Коли будешь в Чертухине, постучи… и я те подам по скудоимству!
– Ну, уж у вас в Чертухине зимой напросишься снегу… иди с богом, иди!
– проскрипела жалобно дверь и слилась с Недотяпиным хрипом.
– Слава те осподи, слава!
Лукерья уронила на пол пышную алялюшку и выскочила из-за печки, оглянула избу: нет никого, а Недотяпа лежит в переднем углу врастяжку, тяжело вздыхает и стукает громко лбом о половицу.
"Ай и в самом деле Михайла… как это его всегда черт в такое время подсунет, - подумала Лукерья про чертухинского Михайлу, который в эту пору был уже тоже немолодым и стрелял, как мы говорили, по всей округе за христовым куском. Лукерья не знала, как его от окон отвадить, потому что думала про Михайлу, что сам бог с неба мимо него всю совесть просыпал: до того надоедный мужичишка!
– Нет… Недотяпа вот не такой… и в самом деле - святой!.."
– Недотяпа!
– наклонилась она, - с кем ты тут говорил?.. Скажи, ради оспода бога.
Недотяпа поднял голову с полу и оглядел Лукерью слезящимися глазами, потом погрозился пальцем и голосом страшным и властным промолвил:
– Ну, и ладно, что не видала! Молчи… молчи!
– Молчу, - покорно прошептала Лукерья.
– Молчи, лучше будет!
Недотяпа опять приник к половице и, кажется, хотел бы насквозь ее проплакать до переклада, подергиваясь узловатыми плечами, на которых в беззвучных рыданьях позвякивали тяжелые вериги, кольцами перевиваясь по телу, долго молился Недотяпа, не подымая лица. Лукерья забыла сразу про печку и алялюшки, забыла даже про золотые, стояла возле него, только головой склонившись, и не смела стронуться с места.
*****
– Ну, Лукерьюшка, - наконец поднялся Недотяпа с коленей, - спаси те Христос за такое остеприимчество… Теперь мне можно ко гробу! Авось, думаю, теперь не догонит! Прощенья просим, Лукерья!
– поклонился в пояс Недотяпа и направился к двери.
– Прощай, Недотяпа, - заплакала Лукерья, схватившись за угол передника, - бог с тобой!.. Бог с тобой, если ты нас обидел!
Недотяпа оглянулся с усмешкой на Лукерью, покачал головой и прошептал:
– Ладно коли, Лукерья… Коли чем недовольна, тогда возьму назад половину!
– Не дам… не дам, - бросилась Лукерья к печке и широко расставила руки в проходе за перегородку, - не дам… я тебя, кромешная душа, топором!… Топором!..
Недотяпа криво усмехнулся и дико проговорил:
– Коли так, прости меня, Христа ради!
И… вышел.
Лукерья долго простояла, как в столбняке, с расставленными руками, потом опамятовалась, зачастила кресты, смахнула тугую слезу и подбежала к окошкам: на селе ни души, только от метели в глазах словно саван мельтешит…
– Должно, что дунул задами… и в самом ведь деле, если встренется кому, отвалтузят!.. Дух выпустят вон!
– оторвалась Лукерья от окошка и поспешно выбежала на улицу: мимо крыльца серебряной змеей вилась поземка, следы уже запорошило, а к гумнам за прозрачной сеткой февральской метели, которая путала дороги и тропки как бы в предвестии скорой весны, большими шагами, чернея в сугробах, шагал Недотяпа…
"Рази туда, к Ерусалину?" - сама себя спросила Лукерья.
Показалось ей, что у Недотяпы на лохматой непокрытой голове широко расставились в стороны черные большие рога… Потом же, когда Недотяпа подошел к гумнам поближе и в метельное небо поднялись с его головы князьки от заметенных снегом овинов, на которых лишь сверху крест-накрест переплетались черные жерди, словно и в самом деле какие рогули, - Лукерья смекнула ошибку и перекрестилась:
– Нет… нет… Недотяпа не такой человек!.. Святой!.. Святой человек Недотяпа, - вспомнила она вдруг про золотые, - истинное слово: святой!
С поля из-за овинов тут налетел резкий ветер, раздул шаром подол у Лукерьи, и в глазах у нее сразу пропали за вьюгой овины, и Недотяпа скрылся из виду; обернулась она, думая вернуться в избу, чтобы допечь алялюшки, и остолбенела: на крыльце, уставившись мутными искрасна глазами на оснеженные валенки, держался за скобку Никита Мироныч.
– Ты что тут, Лукерья, - удивился и Никита Мироныч, когда разглядел у крылечка жену, - али кого провожаешь?..