Князь Московский
Шрифт:
Она приходила в себя после ритуала как-то слишком быстро; взгляд её был осмысленный и цепкий.
«Ого, да она же слышала весь наш разговор с Окунём! Что мне с тобой делать-то, а? Молчишь, ну молчи…»
Именно тогда я совершил то действие, о котором жалел очень и очень долго.
Торг меня дёрнул, или Паучиха затуманила мой разум, но тогда мне показалось, что будет логично отдать новый накопитель Сергею, ведь ему он нужен. Аура у бандита как-то слишком поблекла. А старый, в котором осталась только одна звёздочка, та самая, что поглотила другие души, — этот амулет будет правильно отдать девчонке. Ведь если с ней что-нибудь и произойдёт, ничего страшного не случится: просто возьму себе другого слугу.
И, поменяв бусинки на шнурке, надел его своей новой слуге на шею.
— Эту бусинку береги и никогда не снимай. Она должна всегда быть с тобой. Всегда. Запомнила? Это приказ!
________________________________________________________________
Глава третья
«...где-то вне пространства и времени…»
Желтое марево стало обычной картиной для его места без времени.
Он плыл в нём... Или всё же не плыл? Этот вопрос был всегда актуален. Существование без рук и без ног, да вообще без каких-либо конечностей вызывало по временам панику и отчаяние, а после трансформировалось в уныние. Но эти состояния были не свойственны ему, и через некоторое время (время?) он опять продолжал поиски выхода из этого золотистого марева.
Он совсем не помнил, как сюда попал, просто в какой-то момент стал себя осознавать здесь. У него стали всплывать в памяти разные образы, они были смутны и разрознены. Просто картины из чьей-то жизни. И эти картины побуждали его что-нибудь сделать, куда-то плыть и что-то искать.
Иногда на его пути попадались другие. Эти другие были не такими как он, они были молчаливы и отрешенные от происходящего вокруг, им было не интересно общаться и изучать. Они считали, что вовсе умерли и скоро будет суд божий…
Они были мерзкие на вид, да и, что греха таить, на вкус они тоже были вовсе не "пломбир".
... Пломбир? Мороженое? Холод? Сладость!? Детство? Школа! Нет не школа, лицей? Какой лицей? Завод с огромными станками и мастер, что раздаёт оплеухи, после которых очень болит голова, но корзины с опилками надо таскать иначе не дадут хлебушка...? Хлеба?! Да, точно, хлебный паёк…
...Так, стоп! Стоп! Нет! Назад! Нельзя вспоминать! Это не моё!
Он уже это проходил. Ассоциации начинали захлёстывать его волной воспоминаний, и под их тяжестью он терял себя и всю свою целостность. Он чувствовал, что внутри него растворяются шесть личностей. Они были очень странные и злые, они были убийцами и грабителями, а ещё насильниками и ворами.
А он всю свою жизнь посветил борьбе именно с такими субъектами. Ему не нужны были доказательства, он никого не судил и никогда не доказывал виновность. Он всегда знал, что любого человека можно взять за горло и завести на него дело.
За долгие годы жизни им была усвоена одна простая истина, что есть волки, есть собаки и есть овцы. Без сомнения, имелся и пастух, но он всегда был terra incognita, и он был по определению не подсуден, конечно, когда он кормит собак…
А быть псом «системы», значит драться с волками насмерть, ну и конечно есть мясо овец, что давал ему пастух.
Но иногда, когда пастух забывает о своих псах, и тем приходится заботиться о себе самим...
И в этом густом янтарном мареве он встретил волков и поступил с ними, так как поступал с ними всю свою жизнь…
Жизнь? Чью жизнь? А как его зовут?
Память молчала о его имени, да и тех, кого сожрал здесь, их имён тоже он не помнил. Да и были ли они, эти имена?
У него точно было. Он помнил квартиру и дом с тремя подъездами. Помнил, что в армию записался, пририсовав в метрике один год. Помнил бои в Харбине. Ранение. Госпиталь и комиссию, которой доказывал, что годен, что его ребята ждут…
Потом училище милиции …служба, семья? …доченька.… И опять училище, только теперь преподавателем… Перестройка? Старость?
А вот свою смерть он помнил хорошо.
Но вот имён не помнил совсем, ни как его зовут, ни как кого-либо другого. Только прозвища помнил, …кажется, помнил прозвища…
Это марево вокруг будто пыталось его успокоить и упокоить, оно вытягивало силы и память.
Но он научился. Как только становилось холодно, он вместо себя выдвигал кого-то из тех, кого сожрал здесь же, в жёлтом тумане.
Сколько времени прошло, он не знал. Но в какой-то момент появилась «серебряный» путь.
Путь был холоден и страшен, но это была единственная дорога из золотого марева, и по большому счету было не важно, куда она вела. Главное, чтобы вырваться отсюда….
6 июня 1891 года
Москва. Николаевский дворец.
Пауки, везде пауки. Ползают и издают шуршание и потрескивание своими лапками и брюшками...
Они были разных размеров и совершенно причудливых форм. Только цветовая гамма их была односложной, чёрно-серой.
Я опять в чертогах Паучихи, но теперь не прикован к скале, теперь подомной чувствовался шелк мягких простыней. И над моим телом не измывается эта «недобогиня», но, тем не менее, руками и ногами пошевелить не мог. Они были связаны и растянуты по сторонам, но теперь это были не цепи, а скорее шёлковые верёвки.
В какой-то момент пришло осознания, что на мне сидит Паучиха. Мягко двигает бёдрами и чуть постанывает, но мне отчётливо ясно, что сидит она вовсе не там, где мне этого сейчас так хочется. Вид у неё был тот же, что и прошлую нашу встречу - обворожительная тёмная эльфийка… и мертвенный лунный свет освещал ее совершенное тело.
В какой-то момент движение её бёдер стали быстрее, она содрогнулась от удовольствия всем телом. И открыла глаза…
– Ну и что ты теперь будешь делать, милый? – проговорила она хриплым и манящим голосом, - Ты в полной моей власти, моя суть привязана к твоей так крепко, что, если умру я и умрёшь ты. Конечно наше знакомство началось не так радужно и светло, как ты любишь… Но у нас всё-всё впереди. – на её лице появилась чуть смущённая улыбка, - Я не буду тебе мешать завоёвывать этот мирок, и даже помогу. Наверное, помогу... Если попросишь правильно. А ты же попросишь, да, милый?