Чтение онлайн

Я собрал всю волю в кулак, пытаясь оторвать взгляд от ее ног и вернуть его к лицу, пылающему вызовом.

— Эх, Ирис… — вздохнул я с преувеличенной грустью, хотя внутри все колотилось. — Видимо, тебя уже не исправить. Даже… такими впечатляющими методами. Аргумент сильный, спору нет. Но… — Я указал на груду ее платья на полу. — … договор ты все равно нарушила. А теперь еще и дресс-код. Собирай свои… кружева… и проваливай. Одежду можешь не надевать. Уверен, на улице оценят твой «аргумент» не меньше меня.

Ее глаза расширились от шока и новой волны бешенства. Она, кажется, ожидала всего, кроме этого. Она стояла, полуголая, посреди кабинета князя, а он… вышвыривал ее вон. Снова. Даже после этого.

— Заткнись! — проревела она, и это уже был не крик, а рычание загнанного зверя. Она схватила свое платье с пола, но не стала одеваться. Лицо ее было искажено такой ненавистью, что стало почти страшно. — Ты… ты… запомни это, фон Драконхейм! Запомни!

Она развернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в окнах. В воздухе остался только ее запах, визуал совершенного тела в черном кружеве… и ощущение, что я только что разбудил спящего вулкан.

Я медленно выдохнул, опускаясь в кресло. Ну что ж, князь. Ты или гений… или самый большой идиот в этом мире. Или и то, и другое. Теперь вопрос: что сделает Ирис, выбежавшая из замка полуголой и в бешенстве? И как скоро?

Тишина в кабинете после ее ухода длилась ровно… три минуты и сорок семь секунд. Я знаю, потому что считал удары собственного сердца, все еще бешено колотившегося после вида черного кружева и безупречных линий. Ну что ж, вулкан проснулся. Интересно, лавой или камнями прилетит?

Ответ пришел громко. Очень громко.

Дверь кабинета с треском распахнулась, ударившись о стену так, что задрожали статуэтки на полке. На пороге стояла Ирис. Одна. В том же черном, убийственно-сексуальном нижнем белье и колготках. Лицо пылало уже не только яростью, но и ярчайшим, постыдным румянцем, доходившим до кончиков ушей. В глазах — смесь бешенства, решимости и… паники? Она выглядела одновременно невероятно опасно и нелепо уязвимой.

Не говоря ни слова, она швырнула в меня сверток черной ткани — свое платье горничной. Оно ударило мне в грудь и упало на колени.

— Ты… — начала она, голос срывался, но был тверд. — Ты доволен?! Доволен, ублюдок?!

Прежде чем я успел сообразить, что ответить, или хотя бы поднять платье с колен, она стремительно пересекла комнату. Не сбавляя шага, она… села ко мне на колени. Верхом.

Охренеть.

Все мои мысли, планы, насмешки — испарились. Весь мир сузился до точки. До точки контакта ее горячих, кружевных бедер с моими ногами. До запаха ее кожи и духов, смешавшегося теперь с запахом ее ярости. До невероятной близости ее тела, лишь тонкий слой шелковистого кружева отделял ее от меня. Сердце не колотилось — оно пыталось вырваться через горло. Жар разлился по всему телу, мгновенно и всепоглощающе. Я замер, боясь пошевелиться, боясь дышать.

Она сидела, отвернув лицо, упершись взглядом куда-то за мое плечо. Ее шея и плечи были алыми. Она дышала часто и поверхностно, грудь высоко вздымалась под черным кружевом лифчика, который внезапно казался самым хрупким и важным предметом во вселенной.

— Ирис… — попытался я выдавить что-то остроумное, но голос был хриплым и неуверенным. — Новый метод переговоров? Очень… убедительно.

— Заткнись! — прошипела она, резко повернув голову. Ее глаза, влажные от гнева или чего-то еще, сверкнули. — Ты добился своего? Унизил? Выставил дурочкой? Доволен?!

Ее близость, ее тепло, ее ярость — все это сбивало с толку. Я попытался собраться.

— Если будешь послушной… — начал я, пытаясь звучать властно, но выходило скорее сдавленно. — … и будешь свято блюсти договор… то, может быть… я дам тебе недельку испытательного срока. Без вышвыривания…

Она не дала мне договорить. Ее глаза сузились. В них мелькнуло что-то дикое, отчаянное. Ее руки взметнулись за спину. Ловкие пальцы нашли застежку черного кружевного лифчика. Щелчок. Еще щелчок.

— Не смей… — успел я прошептать, инстинктивно поняв ее намерение.

Но было поздно.

Прежде чем я успел хоть мельком увидеть обещанную, невероятную красоту, скрытую под кружевом, Ирис резко наклонилась. Одной рукой она прижала мою голову к своей груди. К той самой груди, которую только что освободила. Не к обнаженной коже — нет. К теплой, упругой плоти, все еще прикрытой теперь уже расстегнутым, но не снятым лифчиком. Черное кружево легло мне на лицо.

И мир погрузился в темноту, тепло и… невероятную, душистую мягкость.

Боги…

Мои мысли превратились в хаотичный вихрь:

Мягко… Горячо… Душисто… Она пахнет… гневом и жасмином? Задыхаюсь… Но это… приятное удушье? Что она делает?! Это месть? Унижение? Или… что-то еще? Почему я не сопротивляюсь?! Почему мое тело онемело? Руки… куда девать руки?! Не двигаться! Никаких движений! Она убьет! Но… черт возьми… это…

Я замер. Не мог дышать, не мог думать. Только ощущал. Огромную, нежную тяжесть, прижатую к моему лицу. Тепло, исходящее от нее. Бешеный стук ее сердца где-то очень близко. Легкую дрожь в ее руке, держащей мою голову. И всепоглощающее смущение, смешанное с диким, запретным возбуждением.

Я слышал ее прерывистое дыхание где-то сверху. Чувствовал, как вся она напряжена, как струна. Она не двигалась. Просто держала меня там, в плену тепла, кружева и своего неистового стыда и гнева.

Эх, Ирис… — пронеслось в последней осознанной мысли. — Видимо, тебя действительно не исправить. Даже… такими экстремальными воспитательными мерами.

Конечно, произнести это вслух я не мог. Мой рот был занят, поглощен ею целиком.

Я сжал в ладонях ее упругие ягодицы.

— С-с-скотина… да… господин, — прохрипела Ирис, словно каждое слово вырывалось из плена.

Я отстранился от ее груди. Лифчик соскользнул на колени, обнажая их — два совершенных, дразнящих плода. Желание утолить их жажду жгло изнутри, но руки… чертовы руки были уже заняты. Ах, если бы у меня была еще одна пара!

Ирис властно подняла мое лицо к своим глазам. В них клокотала ярость, презрение, но сквозь эту бурю пробивалось что-то новое — покорность. Ей было трудно принять эту роль, страшно превратиться в марионетку богатого дурака. Но дурак ли я теперь? И имеет ли это значение?