Чтение онлайн

Все было на войн, и въ эту минуту ей, дйствительно,"конца не было видно". Анатоль Можайскій стоялъ со своею бригадой подъ Плевной, и маленькая княгиня чуть не каждый день теперь заставляла отца Ефима служить о немъ заздравные молебны, за которыми проливала каждый разъ несчетные потоки горячихъ материнскихъ слезъ. Тата устроила въ Большихъ Дворахъ цлую мастерскую на дло Краснаго Креста. Она было думала стать во глав и всего этого дла въ узд, но встртила сильный отпоръ со стороны жены узднаго предводителя, баронессы Этингенъ, рожденной Баханской, невстки извстной намъ Lizzy, женщины характера властолюбиваго и заносчиваго, которая никакъ не намрена была уступить нашей княжн принадлежавшей ей по праву главной роли въ завдываніи госпиталемъ для раненыхъ, устроеннымъ въ ея город, на средства ея земства. Обмнявшись съ нею на первыхъ же порахъ довольно крупными колкостями, Тата положила себ не имть никакого дла "avec cette femme remuante et mal 'elev'ee", и въ пику ей не отпускала ни единой фуфайки, ни одного чулка изъ работъ своей мастерской на мстный госпиталь, отправляя все изготовляемое у нея оптовыми партіями въ главный Петербургскій складъ, съ которымъ вошла въ дятельную переписку, хотя Петербургъ отстоялъ отъ Большихъ Дворовъ тысячи на полторы верстъ, а городъ всего на десять…

Занятія по Красному Кресту, "пики" съ баронессой Этингенъ, тревожные интересы войны, въ продолженіе цлыхъ шести мсяцевъ поглощали внутреннюю жизнь княжны. Сознаніе своей полезности очень подымало ее въ собственныхъ глазахъ, а главное ей при этомъ некогда было думать о себ, думать свою обычную, невеселую личную думу. Это было для нея хорошее, но, въ сожалнію, недостаточно продолжительное время. Ея филантропическая дятельность изъ первоначально горячечной естественнымъ теченіемъ вещей должна была постепенно перейти въ хроническую, а всякое хроническое состояніе приводитъ людей по большей части въ равнодушному подъ конецъ отношенію къ нему. Устроенная нашею княжной мастерская шла теперь какъ заведенное колесо часовъ, не требуя никакихъ новыхъ спеціальныхъ придумываній и соображеній; баронесса Этингенъ, вздумавшая было, въ свою очередь, устроить нчто подобное въ своемъ город, подъ названіемъ "артели добровольныхъ труженицъ на пользу русскихъ воиновъ", сочла нужнымъ тутъ же закрыть ее, такъ какъ Тата успла цпко удержать кругомъ себя вс аристократическія женскія руки узда, и властолюбивой предводительницѣ оставались на долю одн городскія мщанки и мелкія чиновницы, "возиться" съ которыми, по ея мннію, "не стоило труда". Вслдствіе этого вышелъ, однажды такой случай, что у баронессы не хватило табачныхъ кисетовъ для цлой партіи "слабосильныхъ" ея госпиталя, которыхъ эвакуировали черезъ сутки въ другую мстность, и она, не желая отпустить ихъ отъ себя безъ этого, ршилась обратиться съ письмомъ въ Тата, прося ее "дать взаймы" на нсколько дней нужное ей количество "de sacs `a tabac pour mes pauvres h'eros". Княжна на другой же день, въ сопровожденіи Скавронцева, пріхала въ городской госпиталь, застала тамъ свою конкуррентку, отнеслась къ ней съ самою изысканною любезностію и, при всемъ персонал бывшихъ тутъ сестеръ и фельдшеровъ, смиренно, съ опущенными глазами, испросивъ у нея на это предварительно дозволеніе, раздала раненымъ отъ себя въ даръ по великолпному кисету съ цлымъ фунтомъ мстнаго табаку и новою трубкой въ каждомъ изъ нихъ, посл чего, все тмъ же смиреннымъ голосомъ и глубоко вздохнувъ, поблагодарила баронессу за дарованный ей, Тата, "единственный" случай послужить ея, баронессы, "героямъ", и поклонившись тутъ же вышла, не давъ той времени придумать ни единой колкости ей въ отвтъ…

Посл такой ршительной побды исчезалъ уже всякій интересъ борьбы, составляющій такой важный ингредіентъ въ каждой человческой дятельности. Тата стала затмъ окончательно остывать и утомляться…

Осень шла уже на исходъ, но дни стояли прелестные; что-то мягкое, разнженное, любовное струилось въ воздух, лилось съ кротко-улыбавшихся небесъ. Пожелтвшіе листья лниво, какъ бы нехотя, опадали съ древесныхъ втвей, еще блаженно трепетавшихъ подъ послднимъ тепломъ удалявшагося солнца… Тата, отбывъ, какъ выражалась она, свои "служебныя дла" до обда, любила проводить остававшіеся ей свободными часы до вечерняго чая на широкомъ, крытомъ балкон своего покоя въ нижнемъ этаж дома. Балконъ этотъ, обращенный на западъ и обвитый до крыши густою листвой дикаго виноградника, весь горлъ въ эти часы въ багряномъ свт заката…

Въ одинъ изъ такихъ теплыхъ осеннихъ вечеровъ Скавронцевъ, съ кипой только что полученныхъ изъ города газетъ въ рук, проходилъ черезъ садъ мимо этого балкона, по пути изъ своего отдльнаго флигеля, въ большой домъ къ княгин.

На шумъ его шаговъ Тата, лежавшая растянувшись во всю длину свою въ откидномъ кресл у самой балюстрады, приподняла голову и выпрямила станъ.

— Александръ Андреевичъ?…

Онъ остановился.

— А, вотъ вы!… И, предупреждая ея вопросъ:- хорошія извстія сегодня, сказалъ онъ радостно улыбаясь, — славное дло подъ… И опять этотъ Бахтеяровъ. Настоящій генералъ виденъ въ этомъ молодомъ человк!…

Какая-то искра блеснула въ глазахъ княжны:

— Дайте пожалуста. Она протянула руку въ газетамъ.

Имя Бахтеярова выдвинулось съ самаго начала военныхъ дйствій. Съ какимъ-то страннымъ чувствомъ тоски, досады и невольной, глубоко-затаенной нжности читала это имя Тата, слушала о немъ толки. Этотъ дважды отверженный страстный поклонникъ ея становился знаменитостью; будущности его, "если только не убьютъ его на этой глупой войн", говорила она себ, и границъ ужь не видать, — и тутъ же, какъ бы смиряясь предъ невозвратнымъ, повторяла мысленно: "онъ меня ненавидитъ теперь, онъ мн не проститъ никогда…"

Она взяла изъ рукъ Скавронцева нумеръ газеты и, перекинувъ листъ черезъ перила, принялась читать телеграмму, сообщавшую о значительномъ успх предводимаго генераломъ Бахтеяровымъ отряда, успвшаго оттснить вчетверо сильнйшаго непріятеля и прочно утвердиться въ отбитомъ у него болгарскомъ город. Блестящее это дло свидтельствовало подробностями своими столько же о неуклонной храбрости, сколько о находчивости и боевыхъ способностяхъ молодаго военачальника.

Тата читала жадно, низко наклонясь надъ строками; пальцы ея, придерживавшіе газетный листъ, шелестевшій подъ струями предвечерняго втра, еле замтно перебирала легкая нервная дрожь… Скавронцевъ, стоя предъ нею за перилами, любовался ея тонкою маленькою головкой съ подрзанными надо лбомъ и кудрявившимися прядями темно-русыхъ волосъ, по которымъ сквозь прогалины раскидывавшейся надъ нею сти виноградныхъ листовъ перебгали словно въ догонку другъ другу ослпительныя искры свта…

— Дда, хорошо, медленно проговорила она дочитавъ, отняла руки и опустилась снова въ свое кресло, закинувъ затылокъ назадъ, — но что же это доказываетъ?

— Какъ "что доказываетъ"? вскликнулъ Скавронцевъ.

— Отбили, заняли, укрпились, съ оттнкомъ насмшки проговорила она, — а Плевна все также стоитъ и смется надъ нами и, когда все это кончится, никто не знаетъ.

Александръ Андреевичъ загорячился и пустился въ толкованія, — его не на шутку сердилъ "петербургскій скептицизмъ" и "не русскія чувства" Тата, съ которою онъ и велъ каждый вечеръ за чаемъ безконечные споры по этому поводу.

Тата закрыла глаза и приняла скучающее выраженіе.

— Вы даже и слушать не хотите! досадливо прервалъ онъ себя вдругъ.

Она слегка усмхнулась и, не открывая глазъ, отвчала ему:

— Слушаю — и нахожу, что вы очень хорошо доказываете. А все-таки вы должны согласиться со мною, что эта война большая гадость!

— Ну, н--тсъ! протянулъ Скавронцевъ также досадливо.

Она приподняла вки… Онъ стоялъ предъ нею съ загорвшимися глазами и выраженіемъ мужественной ршимости на чертахъ… "Какъ онъ сохранился однако", промелькнуло нежданно въ голов Тата, будто въ первый разъ въ жизни видла она теперь предъ собою эти большіе, живые глаза Скавронцева, его мужественное, красивое и еще свжее, не смотря на сорокавосьмилтній возрастъ, лицо.

Голосъ ея зазвучалъ вдругъ тми бархатными нотами, на неотразимость которыхъ она всегда такъ разсчитывала:

— Вы бы теперь поэтому съ радостью, вмст съ этимъ героемъ, что-то бы тамъ отбивали, занимали и покоряли?…

Невольная улыбка скользнула подъ его большими усами. Онъ повелъ на нее взглядомъ изъ-подъ нахмуренныхъ еще бровей:

— И, конечно, "съ радостью", подтвердилъ онъ тономъ убжденія.

— И вы, "конечно", въ эту минуту, продолжала она все тою же шепотливою, кошачьею интонаціей:- вы ужасно злы на maman и на меня, повторила она упирая, за то, что мы васъ уговорили, умолили чуть не на колняхъ, не длать этой глупости хать на войну, гд и безъ васъ много охотниковъ жертвовать жизнью, а оставаться съ нами, съ друзьями, которые безъ васъ, вы это очень хорошо знаете, просто вс пропали бы?…

Она не ошиблась въ разсчет: Скавронцевъ растаялъ.

— Ну, и скажите мн пожалуйста, весело говорилъ онъ въ отвтъ, укладываясь обоими локтями на перила и прижимаясь въ нимъ своею широкою грудью, — какая мн за это награда? За то, что я люблю васъ всхъ, привыкъ, знаю, что, дйствительно, полезенъ вамъ, и потому имлъ слабость послушаться васъ съ княгиней… и все-таки, признаюсь тмъ откровенно, каждый день мучаюсь мыслью, что мн слдовало быть бы не здсь, а тамъ, за Дунаемъ… за это вы меня шпигуете и выводите изъ терпнія каждый день… такъ я говорю, а?

Она засмялась:

— Вы "любите", сказали вы. — Въ томъ числ и вашу покорную слугу, надюсь?

— И даже въ особенности! вырвалось у него какъ-то невольно.

Она вдругъ замолкла, какъ бы охваченная какою-то внезапно налетвшею на нее мыслью, и остановила на немъ долгій, лучистый и трепетный взглядъ.

— Разв это еще можно? промолвила она наконецъ.

— Что "можно"? повторилъ онъ не понимая.

— Любить меня "особенно"?… Знаете-ли вы, что я уже давно въ этомъ отчаялась!… Александръ Андреевичъ, нтъ, безъ шутовъ, скажите мн, положа руку на сердце, можно ли меня теперь, такою, какова я и какою вы меня видите и знаете въ настоящую пору, можно-ли меня еще любить… вы понимаете, что называется любитъ?…