Чтение онлайн

— Васъ?… Безъ ума!… вскрикнулъ онъ, въ порыв нежданной для него самого страстности, налегая на рзное дерево балюстрады такъ, что оно крякнуло подъ его напоромъ.

— Не ломайте моего балкона! ласково улыбаясь ему; проговорила Тата. — А вы это хорошо сказали, промолвила она;- значитъ, на вашъ глазъ отпвать мн себя заживо пока еще не нужно?

— Что вамъ въ моемъ глаз! внезапно отвчалъ онъ: мн, по-настоящему, и глядть-то на васъ не слдовало бы!

И онъ слегка покраснлъ даже. Она расхохоталась.

— Это почему?

— А потому что не въ мои годы… и не вамъ… Я вамъ въ отцы гожусь, а не…

— Ваши годы? прервала Тата;- да еслибъ я разсчитывала еще выйти замужъ, то ужь, конечно, только за человка вашихъ лтъ… Вы только старите себя напрасно, милый Александръ Андреевичъ, опускаетесь, не обращаете вниманія на вашъ туалетъ; это совсмъ ужь не похвально.

Старый гвардеецъ торопливо и растерянно повелъ главами на свое поношенное пальто, висвшее мшкомъ кругомъ его высокаго и еще не тучнаго стана, на пыльные, потерявшіе всякую форму сапоги свои, и покраснлъ еще разъ, но уже изъ иного побужденія, мене похвальнаго пожалуй, по своему мотиву.

— Пойдемте однако, молвила княжна вставая, — maman, я думаю, ждетъ не дождется почты… ОбъАнатол ничего нтъ сегодня?…

Скавронцевъ на другой же день отправился по желзной дорог въ одинъ изъ большихъ городовъ южной Россіи и вернулся оттуда черезъ двое сутокъ съ огромнымъ чемоданомъ, набитымъ съ верху до низу всякимъ зимнимъ и лтнимъ платьемъ, бльемъ самыхъ модныхъ фасоновъ и обувью всякаго вида. Очень ужь чувствителенъ былъ для него упрекъ княжны въ томъ, что онъ "опускается". "Тамъ, въ полку, никто ршительно лучше меня не одвался", говорилъ онъ себ, морщась при этой мысли во все продолженіе своей поздки, — "а тутъ дйствительно сапожникъ, сапожникомъ сталъ, чортъ меня дери!…" И вмст съ тмъ слова двушки, что онъ "напрасно старится", что еслибъ она еще думала выйти замужъ ("да еще какъ думаетъ", прибавлялъ мысленно Александръ Андреевичъ), то не иначе какъ за "человка его лтъ", — не выходило у него изъ головы. "И что я за старикъ и въ самомъ дл", разсуждалъ онъ, "любаго жеребца степнаго подъ собой укрощу, здоровъ, и аппетитъ, и все; тамъ ("тамъ" у него неизмнно означало Петербургъ,) показали бы мы еще себя, потому вся жизнь кругомъ бодритъ тебя, толкаетъ… а тутъ, конечно, поневол раскиснешь, опустишься… Этотъ, какъ бишь его, посланникъ нашъ", вспоминалъ онъ случай, разсказанный ему тою же Татой нсколько лтъ предъ этимъ, — "вдь тотъ, напримръ, на седьмомъ ужь десятк взялъ да и отбилъ жену-красавицу у молоденькаго секретаря; такъ что тутъ считать года!… А удивительная эта Тата, удивительная, и гд у нихъ глаза, у всхъ этихъ дураковъ теперешнихъ!" являлось неизбжнымъ внцомъ всхъ его такихъ бесдъ съ самимъ собою.

Когда посл его возвращенія въ Большіе Дворы онъ встртился съ нашею княжной, она съ первой же минуты заключила о вліяніи своемъ на него и по метаморфоз въ его наружности, и по чему-то странному, непривычному, оказавшемуся вдругъ въ его отношеніяхъ къ ней. Вмст съ замной его покойнаго пальто-мшка моднымъ пиджакомъ съ таліей, его безцеремонная интимность съ нею перешла какъ-то внезапно въ тотъ дружескій, но нсколько холодный тонъ, съ какимъ благовоспитанный свтскій человкъ обращается съ двушкой близко ему знакомою, но на которой онъ не намренъ или не можетъ жениться. Тонъ этотъ какъ-то безсознательно принятъ былъ Скавронцевымъ подъ впечатлніемъ воспоминанія о страстномъ его отвт на вопросъ Тата, "можно-ли еще любить ее", въ чемъ онъ очень каялся предъ самимъ собой. "И глупо, и не годится", говорилъ онъ себ; онъ такъ долго почиталъ себя относительно ея чмъ-то въ род роднаго дяди, чуть не отца, и вдругъ "ферлакуромъ" себя поставить, "Сердечкинымъ", добавлялъ онъ, преувеличивая съ какимъ-то тайнымъ удовольствіемъ значеніе вырвавшагося у него въ ту пору восклицанія и степень проистекавшей оттого въ его глазахъ вины предъ нею… Все это само собою тотчасъ же угадано было Тата — и показалось ей очень забавнымъ. Она сама вызвала его тогда на тотъ отвтъ и очень была рада ему, какъ искреннему образчику впечатлнія, какое она "вообще" способна еще внушать мужчинамъ даже такихъ лтъ какъ Скавронцевъ, — вызвала потому, что думала тогда о Бахтеяров, думала съ мучительною тоской обо всей этой ея невозвратной "исторіи" съ нимъ… А онъ, этотъ строгій ворчунъ ея юныхъ лтъ, этотъ авторитетъ всей ея семьи, онъ принялъ это по собственному адресу, увлекся, здилъ нарочно "se rendre beau pour elle", и вмст съ тмъ боится себя выдать и вздумалъ играть въ сдержанность и холодность… Погоди же, я тобой займусь!" ршила Тата, общая себ отъ этого нкоторое веселое развлеченіе въ однообразіи успвшихъ уже порядочно опостылть ей филантропическихъ своихъ заботъ.

Она начала съ того, что сама заиграла съ нимъ въ сдержанное чувство. Она перестала дразнить его въ спорахъ, не прерывала его рчей насмшливыми замчаніями, какъ въ недавнее время, давала ему договариваться и слушала его внимательно, съ полуопущенными глазами, вскидывая ихъ на него, когда вырывалось у него иной разъ горячее, хорошее слово, и тотчасъ же поникая ими какъ бы для того, чтобы не слишкомъ явно показать ему свое сочувствіе. Какой-то ему одному замтный оттнокъ робости слышался теперь въ ея голос, когда говорила она съ нимъ. Когда случалось ему при ней завести рчь съ ея матерью о длахъ имнія, о хозяйскихъ разчетахъ, всегда прежде интересовавшихъ ее, на лиц ея теперь изображались затаенное нетерпніе и досада. Скавронцевъ видлъ это и спшилъ тутъ же перейти на тему какого-нибудь только что прочитаннаго имъ въ газет интереснаго факта, или заговорить объ Анн Карениной. Тата чуть-чуть взглядывала на него тогда и улыбалась улыбкой, въ которой онъ ясно читалъ благодарность ему за то, что ему вздумалось наконецъ перестать говорить о скучныхъ вещахъ и заняться ею. Эта нмая благодарность ему за малйшій его знакъ вниманія къ ней, которое, бывало, принималось ею какъ нчто совершенно естественное и ей должное, какъ бы невольно вырывалась у нея теперь при всякомъ случа. Скавронцевъ издавна имлъ привычку приносить ей къ вечернему чаю букетъ изъ сада или оранжереи, съ котораго рисовала она свои цвты: принесетъ, бывало, поставитъ въ вазу, она и не замтитъ, не взглянетъ иной разъ даже. Теперь она его ждала съ этимъ букетомъ, молча принимала его изъ рукъ Скавронцева, улыбаясь ему все также, одними глазами, бережно и долго укладывала букетъ въ воду и, выбравъ изъ него цвтокъ, втыкала его въ волосы или прикладывала къ груди. "Хорошо такъ?" спроситъ она только иной разъ, какъ бы во мгновенномъ порыв, вся обернувшись къ нему, и тутъ же нахмурится и примолкнетъ, наклоняя голову надъ своимъ рисункомъ, будто въ досад на себя за этотъ порывъ. Она словно ничмъ инымъ не занята была, какъ мыслью о немъ, и будто страшно боялась вмст съ тмъ, чтобъ онъ этого не замтилъ…

Недоумло, но съ сильно бившимся каждый разъ сердцемъ относился Скавронцевъ къ этимъ продлкамъ. Онъ не былъ ни фатомъ, ни новичкомъ; но эта женская игра переносила его невольно въ кипень отжитой молодости, воскрешала въ въ немъ весь былой задоръ воображенія и страсти… "Надуваетъ, тшится!" уврялъ онъ себя каждый день при каждомъ новомъ случа и злился, и краснлъ, сознавая внутренно, что "это" составляло для него уже блаженство. Его такъ и подмывало объясниться съ нею, "вывести дло на чистоту", но ему для этого, во-первыхъ, не представлялось никакого случая, — Тата умудрялась теперь такъ, чтобы никогда не бывать вдвоемъ съ нимъ; она даже подъ предлогомъ усталости отказалась на извстное время отъ верховыхъ прогулокъ, которыя очень любила и въ которыхъ онъ сопутствовалъ ей обыкновенно, — а кром того, съ чего бы онъ началъ, о чемъ сталъ спрашивать? Да и отвтъ ея разв не могъ онъ предвидть заране? "Я не понимаю, о чемъ вы говорите"… Онъ такъ бы и остался тогда "дуракъ-дуракомъ…"

Какъ-то разъ, за чаемъ, маленькая княгиня-мать заговорила объ одной "большой фаворитк" ея, прелестной женщин, которую вс въ Петербург звали уменьшительнымъ именемъ Зизина, и отзывалась съ восторгомъ о ея любезности, неотразимыхъ черныхъ глазахъ и остроуміи.

— Я люблю особенно въ ней, сказала къ этому Тата нсколько язвительно, — простодушіе и откровенность ея кокетства: для нея не существуетъ ни старыхъ, ни молодыхъ, ни глупыхъ, ни умныхъ, ни безобразныхъ, ни красивыхъ, — существуютъ только неухаживающіе за нею и ухаживающіе. На первыхъ она смотритъ съ глубокимъ презрніемъ; съ послдними кокетничаетъ равно со всми, sans vergogne ni nuances.

— И прекрасно! вскликнула княгиня, — elle s'amuse et ne fait aucun mal.

— Ей-то весело, пожалуй, а вотъ имъ каково? вмшался въ разговоръ Скавронцевъ.

Княгиня засмялась:

— Что вамъ, мужчинамъ, когда-нибудь длается!..

— Я этой барыни не знаю, а знаю другихъ, сказалъ онъ, подчеркивая свои слова, — он свои средства очарованія готовы примривать на первомъ попавшемся имъ подъ руку человк такъ же просто, какъ, вотъ, модистки ваши примриваютъ чепцы на картонномъ болван. Годится, чепецъ идетъ, куда ему дйствительно слдуетъ, а ненужную боле картонную голову подъ столъ. Только тутъ разница: отъ такой примрки иная человческая голова и совсмъ разлетться готова.

— Вдь нашелъ же сравненіе! замтила княгиня, покачивая со смхомъ головой.

Тата, налившая въ это время чай въ его стаканъ, быстро подняла голову и, опустивъ чайникъ, обернулась на Скавронцева:

— И вы знаете такихъ женщинъ, Александръ Андреевичъ? спросила она какъ бы задрожавшимъ голосомъ.

— Знавалъ, Наталья Васильевна, знавалъ, отвтилъ онъ тономъ шутки, развязность котораго не была однако въ состояніи затаить отъ чуткаго слуха двушки прорывавшуюся изъ-подъ него ноту глубокаго внутренняго смущенія.

— Вашъ чай готовъ, сухо вымолвила она посл долгой паузы, слдовавшей за этимъ отвтомъ его, встала, перешла къ своему рисовальному столу и — ни единаго слова затмъ не проронила уже въ теченіе вечера.

На другой, на третій день то же. Она не говорила съ нимъ, да и ни съ кмъ не говорила: ее будто всю разомъ одолло какое-то гнетущее горе.

Маленькая княгиня даже это замтила:

— Что ты такая скучная, Тата, молчишь все, не здоровится теб?

— Я вообще не говорливая, maman, вы знаете, отвчала она какъ бы разбитымъ голосомъ, — да и веселиться особенно не изъ чего, договорила она ужь чуть слышно, и глаза ея, полные печали и словно упрека, скользнули на мигъ въ сторону Александра Андреевича.

— Ah, oui, cette guerre, cette malheureuse guerre! Et mon pauvre Anatole!… немедленно завздыхала на это княгиня, причемъ слезы ея такъ и закапали на синій муаръ юпки, изъ которой выкраивала она эпитрахиль отцу Ефиму. Она поспшно принялась обтирать ихъ платкомъ…

"Сущее навожденіе, чортъ его бери!" повторялъ себ въ двадцатый разъ Скавронцевъ, лихорадочно шагая среди ночной тиши вдоль и поперекъ комнатъ своего флигеля. Онъ отбился ото сна, отъ ды. "Неужели, неужели?" стоялъ у него неотступно въ голов вопросъ, который онъ не ршался даже никакъ выговорить до конца. Онъ не врилъ… и врилъ въ какомъ-то затаенномъ уголк своего существа, — врилъ со страхомъ, мукой и стыдомъ… "Ну и что жь еслибы даже она… разв это возможно… разв бы я, поддавшись, подлецомъ поступилъ", энергично выговаривалъ онъ себ… А вмст съ тмъ кровь закипла и бурлила въ немъ какъ въ двадцать лтъ. Онъ пылалъ тмъ же романически плотояднымъ пламенемъ, какой въ оные дни зажигала въ немъ Врочка Миловзорова, когда, исправно выдлывая свои chass'e battu въ pas de cioq втораго дйствія Наяды и рыбака, стала она "отвчать" ему въ первый разъ со сцены. Но насколько тоньше, изящне, обаятельне былъ теперь предметъ, вызывавшій въ немъ эти давно замолкшія ощущенія! Стройный станъ, аристократическая поступь и движенія Тата, прелестное очертаніе ея плечъ, угадываемое подъ легкими тканями ея лтнихъ платьевъ, ея зеленые, русалочьи глаза и этотъ неотразимый шепотъ ея голоса… Голова, дйствительно, готова была "разлетться" у него. Это пламя изжитой молодости, придушенное восемнадцатью годами деревенской глуши и житейскихъ заботъ, прорывалось теперь изъ-подъ пепла съ неудержимою, горячечною силой…