Чтение онлайн

Власть фаворита над великой княгиней была велика. Не обращая никакого внимания на мнение окружающих, а, напротив, как бы демонстрируя свою привязанность, Елена пригласила Овчину вместе с тремя назначенными Василием III опекунами сопровождать ее на похоронах мужа[189].

Подозревая жену в измене, Василий не доверил ей регентство на период малолетства наследника престола, но Елена с помощью фаворита разогнала регентский совет и сделалась единовластной правительницей в государстве. Иван Овчина помог ей ликвидировать заговор Андрея Старицкого, после чего стал фактически главой правительства. Шуйских он не решался трогать, напротив, оба брата были привлечены к участию в реформах, проводимых Еленой Глинской.

В это время на политическую арену выходят еще два представителя фамилии Шуйских: Андрей и Иван Михайловичи. Особого внимания заслуживает Андрей Михайлович, политический авантюрист и безудержный стяжатель, деятельность которого легла темным пятном на историю знаменитого княжеского рода. В отличие от старшие представителей фамилии, он после смерти великого князя сразу ввязался в заговор Юрия Дмитровского и в результате был заключен в тюрьму, откуда вышел лишь после смерти Елены Глинской в 1538 г.[190] Иван Михайлович же в 1535 г. сменил на Двинском наместничестве Ивана Васильевича Шуйского[191] (который в том же году во главе Большого полка ходил под Смоленск).

В разрядах 1534 г. появляется и третья линия князей Шуйских. В указанном году воеводой в Вязьме записан Федор Иванович Скопин-Шуйский, а в 1537 г. он уже значится первым воеводой сторожевого полка на Коломне[192].

Глава XI

Князья Шуйские во главе боярского правления

В апреле 1538 г. скоропостижно умерла Елена Глинская, которая, по мнению иностранцев, была отравлена. Думается, что эта версия заслуживает доверия, так как московское боярство вряд ли могло любить жестокую, властную и корыстолюбивую иностранку. Елена являлась дочерью выходца из Литвы, она с презрением относилась и к русским людям, и к их обычаям. Отношение русских к правительницам из иностранок нашло свое отражение в сообщении современника о выступлении 16-летнего Ивана IV перед митрополитом и боярами в 1546 г. по поводу его женитьбы: «А помышлял еси женитись в ыных царствах у короля у которого или у царя которого. И яз, отче, ту мысль отложил, в ыных государствах не хочу женитись для того, что аз отца своего государя великого князя Василия и своей матери остался мал; привести мне за себя жену из ыного государства, и у нас нечто норовы будут розные, ино меж нами тщета будет. И аз, отче умыслил: хочу женитись в своем государстве»[193]. Вероятно, он уже знал, какой всеобщей ненавистью пользовалась его бабка-гречанка: злобная, корыстолюбивая, ненавидящая все русское, интриганка, — Софья Палеолог, происки и наветы которой стоили жизни многим лучшим представителям московской знати.

Ненавидели бояре и заносчивого фаворита, открыто демонстрировавшего свое влияние на правительницу. Через неделю после смерти Елены Ивана Федоровича Овчину-Телепнева-Оболенского схватили и бросили в тюрьму, в ту же палату, где в «железах» недавно умер, не без его участия, дядя правительницы — князь Михаил Глинский. На него надели те же «железа», что были на Глинском, и уморили голодом. Некоторое время спустя арестовали и наперстянка великой княгини— думного дьяка Федора Мишурина, захваченного на дворе убитого Еленой князя Андрея Старицкого, дяди Ивана IV. Сорвав одежду, его нагого вели до тюрьмы, где и отрубили голову[194].

Во главе образовавшегося боярского правительства встал старейший представитель рода Шуйских — князь Василий Васильевич Немой. Он освободил из заключения многих опальных князей и бояр, и в том числе двоюродного брата Андрея Михайловича Шуйского. Чтобы укрепить свое положение среди московской знати, Василий Васильевич в мае 1538 г. женился на двоюродной сестре Ивана IV, дочери казанского царевича Петра, зятя Ивана III, мужа его дочери Анастасии[195].

Василий Васильевич умер в ноябре 1538 г., пол года не дожив до рождения дочери. На период его правления приходится окончание денежной реформы, начатой Еленой Глинской: в апреле-августе 1538 г. была произведена замена старых московских денег на новые, названные копейками[196]. Вероятно, в годы его же правления личная казна Елены Глинской, состоящая, видимо, из немалой суммы, перешла в Большую казну (своего рода государственное казначейство). Несомненно, что с этим важнейшим финансовым мероприятием тесно связана и ликвидация такого пережитка удельной старины, как институт тиунов великой княгини, собиравших дань, идущую в ее личную казну. Насколько этот институт был выгоден и необходим родне великих княгинь, видно из того, что уже через год после женитьбы Ивана Грозного на Анастасии Романовой, под давлением бояр Романовых, институт восстановили[197].

После смерти Василия Васильевича его вдова княгиня Анастасия и дочь Марфа, впоследствии выданная замуж за виднейшего представителя литовского рода Гедиминовичей, князя Ивана Дмитриевича Бельского, пользовались до конца жизни всеми правами членов царской семьи. Так, когда Иван IV при выборе невесты отдал предпочтение Анастасии Романовой, то для бережения невесты до свадьбы к ней были приставлены: ее мать, Ульяна Романова, бабка царя Анна Глинская и Анастасия Шуйская[198].

После смерти старшего брата руководство политической жизнью государства перешло к Ивану Васильевичу, проявившему на этом посту способности крупного политического деятеля. Ни двоюродного брата Андрея, ни племянника Федора Скопина-Шуйского Иван Васильевич к руководству государством не допускал, а держал их на периферии — на постах наместников и воевод. Сам же он продолжал линию, направленную на дальнейшее укрепление Русского централизованного государства намеченную предшествующими правителями: выпускал и рассылал на места губные грамоты, укрепляющие позиции и права местного дворянства и крестьянства в борьбе с разбоями — страшным злом тех времен. В интересах поместного дворянства, главной социально-политической опоры центральной власти, Иван Васильевич продолжил большое поместное верстание, начатое в 1538 г. О его значении можно судить по следующим данным: челобитные, упоминаемые в грамотах по поместным делам, показывают, что в каждой помещичьей семье к 1538–1539 гг. появилось по 2–3, а иногда и по 4 сына, поспевших к службе, но не имевших для исправного несения ее достаточного земельного обеспечения.

По массовым данным Тверской половины Бежецкой пятины Новгородской земли, количество совладельцев в поместьях возросло там с 1501 по 1538 г. с 203 до 764 человек, т. е. более чем втрое. Насколько благоприятными для помещиков оказались результаты верстания, видно из того, что из девяти случаев обращения с просьбой о прирезке земли отказано было лишь в одном случае. В остальных прирезки составляли в среднем 79 % от прежней нормы. По всей Тверской половине Бежецкой пятины из общего числа 360 старых помещиков прирезки получили 154 человека, в результате чего размер их поместий увеличился в среднем с 17,5 до 21 обжи. В процессе переписи были юридически оформлены обмены частями поместий, что делалось в интересах превращения последних в компактные хозяйства, имевшие большое экономическое значение. Определились и с вновь распаханными помещиками землями, из которых часть осталась за помещиками; в тех случаях, когда роспаши превышали поместный оклад, то излишек отписывался в резерв великого князя[199].

Нс менее интересные данные приводит тверская писцовая книга 1540 г. В ней отдельной рубрикой выделены земли, розданные помещикам. Из общей суммы этих земель в 22 515 четвертей или 11 257 десятин лишь 7738 четвертей было отдано четырнадцати крупным землевладельцам во главе с сыном Ивана Васильевича Шуйского Петром Ивановичем, только что начавшим несение государевой службы. А остальные 14 777 четвертей получили 114 помещиков, в среднем на душу по 129 четвертей или по 13 обеж. Самое крупное поместье в размере 43 обеж получили братья Посник и Яков Губины-Моклоковы, представители верхушки дьяческой бюрократии[200]. Сказанное дает все основания для критического отношения к оценке правления Шуйских как периода антидворянской реакции.

Деятельность Шуйских не ограничивалась лишь светскими интересами. Они проявляли заинтересованность и в делах церковных. 2 февраля 1539 г. был сведен с престола митрополит Даниил. Мы уже приводили мнение Герберштейна о «святителе», которого австрийский посол хорошо знал. По словам Герберштейна, это был великий лицемер, чревоугодник и стяжатель. А вот как характеризует митрополита летописец: «Того же лета, февраля в 2 день, Данил митрополит оставил митрополичество неволею, что учал ко всем людем быти немилосерд и жесток уморял у собя в тюрьмах и окованных своих людей до смерти, да и сребролюбие было великое»[201]. На его место поставили игумена Троице-Сергиева монастыря Иоасафа Скрипицына.

Такова была деятельность братьев Васильевичей Шуйских, а, вернее, в основном Ивана Васильевича, в первый период их правления с апреля 1538 г. по июль 1540 г. А что же делали в эти годы Андрей Михайлович Шуйский и Федор Иванович Скопин-Шуйский? О деятельности последнего летописи молчат. Видимо, за ним не значилось никаких стоящих внимания дел. Но уж зато по поводу деятельности Андрея Михайловича летописи буквально пышут ненавистью. Вот как характеризует Псковская летопись его деятельность на посту псковского наместника: «А князь Андрей Михайлович Шуйской, а он был злодей; не судя его писах, но дела его зла на пригородех, на волостех, старые дела исцы наряжая, правя на людях ово сто рублей, ово двесте, ово триста, ово боле, а во Пскове мастеровыя люди все делали на него даром, а больший люди подаваша к нему с дары»[202].

Враждебная Шуйским боярская группировка во главе с князьями Бельскими непрерывно искала повода для отстранения Шуйских от власти и, наконец, в июле 1540 г. им это удалось. Они сумели перетянуть на свою сторону митрополита Иоасафа, и по его ходатайству Иван IV приказал выпустить из заточения главного врага Шуйских — князя Ивана Федоровича Бельского. Великий князь не только выпустил, но «и опалу свою отдал, и гнев свой ему отложил, и очи свои ему дал видети. И о том възнегодовал князь Иван Васильевич Шуйской, на митрополита и на бояр учал гнев държати и к великому князю не ездити, ни с боляры съветовати о государьских делах, ни о земских, а на князя на Ивана на Бельского великое враждование имети и зло на него мыслити, и промеж бояр велик мятеж бысть»[203]. Отстранившись от государственных дел, И. В. Шуйский совершил крупную ошибку. Пользуясь его отсутствием, Бельские смогли, наконец, провести в Думу своих сторонников (в члены Думы — князя Юрия Голицына-Булгакова, а в окольничьи — Ивана Хабарова[204]), чего безуспешно добивались с 1538 г.