Чтение онлайн

В 1557 г. при дворе появляется еще один Шуйский, сын казненного Андрея — Иван Андреевич, причем в весьма почетной роли. Он был послан с речью и наказом к двоюродному брату царя князю Владимиру Андреевичу Старицкому[258]. Сентябрь того же года застает его на воеводстве в Дедилове, а летом 1559 г. в походе Ивана IV против крымского хана Девлет-Гирея он уже «рында с большим саадаком», т. е. старший оруженосец царя. В декабре 1562 г. в походе Ивана IV к Полоцку И. А. Шуйский значится в свите царя, в компании с такими близкими к персоне Ивана IV людьми, как князь Петр Горбатый и будущие опричные любимцы Ивана — Федор Басманов, Петр Зайцев и Иван Черемисинов[259]. Чем же объясняется такая благосклонность Грозного к этому Шуйскому? Причина здесь кроется, по всей видимости, не в том, что царь раскаялся в убийстве отца Ивана Андреевича. Возможно, это был лишь политический маневр, рассчитанный на то, что добрые намерения по отношению к потомку когда-то строго наказанного представителя верхушки московской знати подействует и на других ее представителей. Ведь Иван Грозный порой мог быть большим оригиналом. С другой стороны, уже с первых шагов Ивана Андреевича Шуйского чувствуется отличие этого представителя линии Андрея Михайловича от потомков Ивана Васильевича. Так, Ивана Андреевича не влекли военные подвиги и слава — это был типичный царедворец, любитель греться около особы государя и делать придворную карьеру при помощи лести и дворцовых интриг.

Однако вернемся к оставленному нами в Казани Петру Ивановичу. Перед началом Ливонской войны в 1558 г. П. И. Шуйского отозвали из Казани для руководства военными действиями на Западном фронте в качестве первого воеводы Большого полка, т. е. главнокомандующего, а уже в сентябре того же года в Александровской слободе царь благодарил П. И. Шуйского и его соратников за большие успехи в боях и награждал их шубами, кубками, аргамаками, доспехами, землями и кормлениями за взятие Новгородка Керепети, Юрьева, Лаюса, Ракобора и других городов. В 1559 г. П. И. Шуйского вместе с И. Ф. Мстиславским срочно направили из Москвы к Пскову, где активизировался противник[260]. Вторым воеводой у него был боярин Алексей Данилович Басманов, один из главных вдохновителей опричнины. В 1560–1562 гг. Шуйский и Мстиславский регулярно докладывали Ивану IV о боевых успехах[261].

Одним из важнейших стратегических пунктов противника на русско-литовском фронте являлся Полоцк, очень сильно укрепленный город, закрывавший пути на литовскую столицу Вильно. Насколько велико было значение этой крепости, видно из того, что в походе на Полоцк в январе 1563 г. участвовал сам Иван Грозный, а армия включала в себя почти все вооруженные силы России: 18 105 дворян (их сопровождало до 20–30 тыс. вооруженных холопов), 7219 стрельцов и казаков, более 6 тыс. служилых татар. Общая численность ополчения составляла 31 546 человек, а вместе с вооруженными холопами — около 50–60 тыс.[262] В этом походе П. И. Шуйский вместе с И. Д. Бельским, мужем дочери В. В. Шуйского, шел воеводой Большого полка, которым командовал двоюродный брат Ивана Грозного князь Владимир Андреевич Старицкий. Полоцк был взят, но в результате боевых действий его стены и укрепления сильно пострадали. В феврале 1563 г. П. И. Шуйского посадили в Полоцке наместником и воеводой. Перед ним стояла задача восстановления всех разрушенных укреплений города, с которой он успешно справился[263].

Взятие Полоцка было самой крупной победой русской армии в Ливонской войне, после чего началась полоса неудач. Поражение потерпел не кто иной, как герой первой половины войны — князь П. И. Шуйский. По окончании работ по укреплению Полоцка, в январе 1564 г., его направили из Полоцка к Орше[264]. Этот поход закончился катастрофой, покрывшей позором голову прославленного полководца.

Будучи уверен, что недавно разбитый наголову противник не представляет в данное время большой опасности и не способен к наступательным действиям, Шуйский шел «оплошася, не бережно и не полки (т. е. не строем. — Г. А.), и доспехи и всякой служебной наряд везли в санях»[265]. Этим воспользовались литовские воеводы Н. Радзивилл и Г. Хоткевич, следившие за его маршем. Выбрав удобную позицию, они напали на шедшее по тесной лесной дороге русское войско. Потерявшая строй, фактически безоружная армия Шуйского не смогла оказать серьезного сопротивления и была разбита наголову. Сам П. И. Шуйский также сложил голову в этом бою.

В слепой ярости Грозный кидался без разбора и на правых и на виноватых. По неизвестной причине казнили смоленского наместника Никиту Васильевича Шереметева, а его старший брат подвергся опале. За отказ одеть «машкару» (дурацкую маску) на пиру у царя был схвачен в церкви, вытащен на площадь и убит один из героев битвы под Полоцком — князь Репнин, а через несколько часов, во время утренней молитвы, покончили с князем Кашиным[266]. Ожидая неминуемой опалы, в апреле 1564 г. бежал в Литву Андрей Курбский. Узнав об этом, Грозный еще больше впал в ярость.

Однако, круша направо и налево, Грозный не тронул ни одного из Шуйских, которых, судя по воспоминаниям, должен был считать главными виновниками своего тяжелого детства. Заслуживают внимания и сетования Ивана IV в послании к Курбскому, в котором он упрекает Петра Ивановича в неповиновении: лишь после седьмого напоминания П. И. Шуйский и А. Курбский выступили из Пскова против немцев[267]. В данном случае речь идет о походе, в результате которого было занято около 20 ливонских городов и за который победителей осыпали царскими наградами. И в то же время в послании нет упоминаний о разгроме армии П. И. Шуйского под Уллой, сыгравшем столь роковую роль в дальнейшем ходе Ливонской войны.

Наконец, в послании к митрополиту от 5 января 1565 г. — буквально накануне введения опричнины — главным пунктом обвинений бояр являются их измены и нанесение убытков государству именно в годы, предшествующие совершеннолетию Ивана IV («до его государьского возрасту»[268]), т. е. в основном в период регенства Шуйских. Казалось бы, опричный террор должен был начаться именно с представителей фамилии Шуйских. Однако первыми жертвами террора становятся главный герой покорения Казани князь Александр Борисович Горбатый и его сын Петр, принадлежавшие к другой линии суздальских князей — потомков не Василия Кирдяпы, а его брата Семена, и в период боярского правления входившие в группировку Бельских, враждебную Шуйским. Расправе подверглись также и все близкие князьям Горбатым люди.

Совсем иной была судьба Шуйских. Именно в годы опричнины блестящую карьеру делает Иван Андреевич Шуйский, сын убитого псарями, по указу Грозного, Андрея. 13 марта 1565 г. царским приказом он переводится с воеводства в Великих Луках на пост первого воеводы сторожевого полка в Серпухов, а в октябре назначается первым воеводой полка левой руки. Находясь в этой должности, Иван Шуйский совершает поступок, который любому другому воеводе из земщины мог стоить головы или, самое меньшее, — грозил опалой. Шуйский отказывается принять полк, потому что князя Петра Щенятева — первого воеводу передового полка — он считал ниже себя по родовитости[269]. Документы не сообщают, как отнесся Иван IV к проступку Ивана Андреевича, а говорят лишь о получении последним в апреле 1566 г. чина боярина[270]. В 1569 г. с Иваном Шуйским произошла еще более неприятная история: в то время, когда он занимал высокий пост Смоленского воеводы, сбежал в Литву его слуга. Однако хозяин отделался лишь отзывом в Москву без опалы,[271] иначе говоря, — легким испугом.

Насколько ловким царедворцем являлся этот представитель рода Шуйских, видно из того дипломатического шага, который он предпринял с целью обезопасить себя и своих потомков от неприятностей со стороны взбалмошного, легкого на расправу царя. Иван Шуйский женит своего третьего сына, балованного и честолюбивого красавчика Дмитрия, на дочери всесильного любимца Грозного — Малюты Скуратова. Благодаря этому браку Дмитрий становится не только зятем Малюты, но свояком двоюродного брата царя по матери князя И. М. Глинского, а также и второго любимца царя — Бориса Годунова, женатых на двух других дочерях Малюты. Женитьба князя Рюрикова рода на дочери палача, видимо, очень понравилась Ивану IV, и организатор брака И. А. Шуйский в 1572 г. являлся уже первым боярином в опричнине, т. е. главой Опричной Думы[272]. И. А. Шуйский погиб в бою в 1572 г. почти одновременно с Малютой Скуратовым, успев обеспечить своим пятерым сыновьям твердое положение при дворе Ивана Грозного.

Иной путь избрал сын Петра Ивановича — Иван Петрович Шуйский. Он пошел по стопам отца, успешно продвигаясь на воеводских постах; в 1572 г. Иван Петрович получил чин боярина.

Особое расположение Грозного к Шуйским сказалось в 1575 г., когда представители всех трех линий этой фамилии, а именно Иван Петрович, Василий Федорович Скопин-Шуйский и три брата — Василий, Андрей и Дмитрий Ивановичи, из которых старшему Василию исполнилось лишь 25 лет, были приглашены на очередную свадьбу Ивана IV. Отмечая, что Шуйские являлись, пожалуй, «единственными представителями княжеской аристократии на торжественном бракосочетании царя в 1575 г.», А. А. Зимин видит причину привязанности Грозного к представителям этой фамилии в близости Шуйских к опричной среде, так как отец трех указанных братьев Иван Андреевич, очевидно, входил в состав опричнины[273]. Даже если согласиться с этим выводом, хотя он и не подтверждается источниками, то уж ни Иван Петрович, ни В. Ф. Скопин-Шуйский, безусловно, никакого отношения к опричнине не имели. Любопытна приведенная А. А. Зиминым характеристика всех названных Шуйских, которую дал английский посол Д. Флетчер, знавший их лично. В. И. Шуйский «почитается умнее своих прочих однофамильцев», а князь Андрей — «за человека чрезвычайно умного», чего нельзя сказать о В. Ф. Скопине-Шуйском, который более знатен, чем способен «для советов». Что же касается И. П. Шуйского, то это «человек с большими достоинствами и заслугами»[274]. Он один из всей фамилии числился в Дворовой тетради. Летом 1576 г. Иван Петрович как старший боярин судил местническое дело Ф. Ф. Нагого с В. Г. Зюзиным.

Братья Ивановичи также были на пути к фавору. В июле 1575 г. Василий и Андрей получили поместье в Шелонской пятине Новгорода, очевидно, из фонда земель, конфискованных у лиц, попавших в опалу[275]. В этой связи тем более странным кажется утверждение А. А. Зимина о том, что «тяжелое сиротское детство, самоуправство Шуйских наложили отпечаток на всю жизнь царя Ивана, лишив его какого бы то ни было доверия к подданным»[276]. Вот яркий пример того, какое сильное влияние на исследовательскую мысль даже такого крупнейшего советского историка, как А. А. Зимин, оказывают ламентации Ивана Грозного в его первом послании к Андрею Курбскому.