Чтение онлайн

И. П. Шуйский всю вторую половину 70-х годов занимал высокий пост дворового воеводы, а молодые Шуйские несли службу в свите царя. В. И. Шуйский в походах 1574, 1576, 1577 и 1579 гг. был рындой с большим саадаком; Андрей Иванович в 1574, 1576 и 1577 гг. — рындой у царевича Ивана, а в 1579 г. — рындой с копьем у царя; Дмитрий Иванович в 1577 и 1579 гг. — рындой «с другим саадаком» у государя[277]. В 1577 г. боярство получил В. Ф. Скопин-Шуйский[278]. В конце 1580 г. новый крупный шаг в придворной карьере делает Д. И. Шуйский. В сентябре 1580 г., по случаю новой женитьбы царя, получает боярство Б. Ф. Годунов, а на освободившееся место царского кравчего назначается его свояк Д. И. Шуйский, наверно, нс без содействия Бориса[279].

На самую высокую ступень славы в 1581 г. поднимается Иван Петрович Шуйский. Он обессмертил свое имя и вошел в число лучших полководцев в истории России блестящей организацией многомесячной обороны Пскова от большой, великолепно организованной и вооруженной, армии польского короля Стефана Батория, и тем спас Российское государство от полного разгрома и позорного мира. Ход военных действий прекрасно описан в книге А. А. Зимина и А. Л. Хорошкевич. Авторы считают, что силы противников были примерно равными. Баторий располагал 50-тысячной хорошо дисциплинированной армией, и у И. П. Шуйского находилось в распоряжении 50 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы[280]. Однако Р. Г. Скрынников, ссылаясь на отсутствие точных данных, приводит следующие цифры: польские источники насчитывали в составе псковского гарнизона от 7,5 до 9 тыс. стрельцов и дворян, а вместе с вооруженными горожанами — 12 тыс. Полагая, что эти данные преувеличены, исследователь считает боевой состав псковского гарнизона равным 7 тыс. человек[281].

Расхождение в данных, приводимых авторами двух работ, весьма разительно. Вызывает сомнение наличие у Шуйского 50 тыс. пехоты при населении Пскова лишь в 20 тыс. человек[282]. Вместе с тем отсутствие единства по вопросу численности армии не мешает историкам достоверно описать деятельность И. П. Шуйского по организации обороны города. Он «умело распределил войско вдоль внешних стен, крепостных сооружений, делившихся на четыре части: Детинец, или Кромы, Довмонтов город, Средний и Окольный город, располагавшиеся между реками Великой и Пековой и имевшие протяженность около 10 км. Город был хорошо снабжен порохом, снарядами и продовольствием. Один из польских участников осады писал: "Пушки у них отличные и в достаточном количестве… достанется нашим батареям и насыпям". Он не ошибся. Польско-литовское войско несло большие потери от круглосуточного обстрела позиций. Чтобы подойти к Пскову, Баторий распорядился копать, траншеи "борозды" с южной стороны крепости Окольного города. Землей, вырытой из этих траншей, прикрывались орудия, установленные против Покровской и Свинусской башен. Псковичи стали укреплять Окольный город и за каменными стенами возводить вторую деревянную стену. В ров около башни врывали заостренные колья.

7 сентября начался артиллерийский обстрел башен южной стены Окольного города. Башни были пробиты, удалось сделать пролом стены около 50 метров длиной. На следующий день польско-литовские войска и отряды венгерских наемников, закованные в латы, прикрывшись щитами, ринулись в пролом. Под звон осадного колокола церкви Василия на Горке выступили мужественные защитники. Но, несмотря на ожесточенную защиту, неприятелю удалось занять Свинусскую и Покровскую башни. Метким огнем из пушки "Барс", стоявшей на Похвальской горке Окольного города, псковские пушкари снесли верхние ярусы этих башен. Какие-то безымянные герои проникли в подземную часть Свинусской башни и взорвали ее вместе с неприятелем. К защитникам крепости присоединилось гражданское население Пскова… Попытка штурма показала, что такую крепость, как Псков, лобовым ударом взять не удастся. Польско-литовские войска перешли к осаде города. Они начали устраивать минные подкопы, сделали попытку, "подсеч" каменную стену у Покровской башни кирками. Неоднократно возобновлялся артиллерийский обстрел города. Последняя попытка штурма (2 ноября) показала непреклонность защитников города. На льду реки Великой, откуда двинулось польско-литовское войско, осталась гора трупов, сраженных артиллерийским обстрелом псковичей»[283].

Наступила зима, и в польско-литовском войске началось брожение. Война зашла в тупик, обе стороны нуждались в мире. В результате 5 января 1582 г. в деревушке Яме Запольском было подписано перемирие на 10 лет, по которому Россия отступилась от захваченных ею ливонских городов, а также уступала Речи Посполитой города Полоцк и Велиж. Речь Посполитая, в свою очередь, вернула России захваченные ею города Великие Луки, Себеж и примыкавшие к ним земли.

Авторитет Ивана Петровича Шуйского, спасшего Россию от более позорного мира, настолько возрос в глазах царя, что он включил его в состав регентского совета, определенный Грозным в завещании после убийства им старшего сына Ивана для руководства слабоумным Федором. В состав совета, кроме И. П. Шуйского, входили также дядя Федора по матери Н. Р. Юрьев, князь И. Ф. Мстиславский и племянник Малюты Скуратова царский оружничий Богдан Яковлевич Бельский. Таково было положение Шуйских к моменту смерти Грозного.

В это время в Боярскую Думу входил и Василий Федорович Скопин-Шуйский.

Незаурядным полководцем показал себя и один из потомков казненного Иваном IV Андрея Шуйского, а именно внук последнего — Андрей Иванович, считавшийся вообще самым умным из пяти братьев. В сентябре — октябре 1582 г. шведы под командованием Делагарди, рассчитывая на ослабление России после Ливонской войны, сделали попытку захватить крепость Орешек. Но гарнизон крепости смог удержаться в течение недели, им на помощь прибыло подкрепление во главе с воеводой Андреем Ивановичем Шуйским, еще совсем недавно бывшим только царским рындой. Штурм шведов отбили с большими потерями с их стороны, после чего противник отступил[284].

Итак, подведем итог историческому парадоксу, выразившемуся в полном несоответствии фактического поведения Грозного по отношению к представителям рода князей Шуйских, прослеженного нами на основании объективных источников, с теми тяжелыми обвинениями Шуйских в преступлениях периода несовершеннолетия Ивана, носивших не только характер личных обид, но и имевших большое общегосударственное значение. Но особый интерес вызывает то, что Грозный вспомнил об этих тяжких обидах лишь на 18-м году своего самостоятельного правления. Ненавистнический тон письма оказал сильное влияние на многие поколения историков. Даже те из них, кто ставил под сомнение жалобы Грозного, все равно, в полном разногласии с объективными источниками, продолжали считать Шуйских представителями самого реакционного направления российского боярства, которое имело целью чуть ли не вернуть Россию к порядкам удельного периода.

Причину подобного парадокса, на наш взгляд, нужно искать в особенностях характера Ивана IV, наиболее полно обозначенных в книге А. А. Зимина и А. Л. Хорошкевич. Представляется, что литературное творчество и практическая государственная деятельность Ивана Грозного могли протекать по двум параллельным, не пересекающимся направлениям. Требуя от подданных безоговорочного повиновения, Иван Грозный тем самым утверждал право на единоличное правление. Помазанник божий старался подтвердить свое высокое положение примерами полной неспособности к самоуправлению даже самых знатных и уважаемых представителей боярства, каковыми в то время и являлись Шуйские. По мере увлечения литературным творчеством он и вылил на них все обвинения, относящиеся к боярской знати, не беря в расчет того, что многие из них не имели никакого отношения к представителям данной фамилии. Таким образом, послание явилось плодом литературной публицистики, а после того, как обвинения сыграли свою роль, Иван потерял к ним всякий интерес, и уже при редактировании Царственной книги — источника официального значения — он как будто совсем забыл о своих претензиях, хотя между посланием и редактированием летописи прошло лишь три года, а не 21 год.

Глава XIII

Князья Шуйские и Борис Годунов

Смерть Грозного создала чрезвычайно сложную политическую обстановку. Казалось бы, кончина свирепого тирана должна была стать долгожданной разрядкой в удушливой общественной атмосфере России того времени, но этого не произошло. Грозный сумел оставить после себя наследство, имевшее для государства и народа весьма тяжелые последствия. Самым острым вопросом являлся вопрос о продолжении династии. Еще мать Ивана IV, стремясь обеспечить сыну беспрепятственный путь к престолу, постаралась избавиться от боковых наследников в лице двух дядей Ивана. Продолжая ту же политику, Иван сам уничтожил последнего бокового наследника в лице двоюродного брата — князя Владимира Андреевича Старицкого. Грозный мог быть спокойным — у его старшего сына Ивана не осталось ни одного соперника.

Однако, одной рукой избавляясь от всех возможных претендентов на престол по боковой линии, другой он уничтожал и своих прямых наследников. Его сын Иван женился трижды, но отец последовательно лишал его жен, прежде чем они смогли принести наследников. Первая жена из рода Сабуровых вскоре после свадьбы была пострижена в Покровском Суздальском монастыре, вторая — в Кирилло-Белозерском. Единственное указание на причины пострижения имеется во Временнике дьяка Тимофеева, который пишет, что жены царевича «за гнев еже на нь… свекром постризаемы суть»[285]. Третий раз царевич женился сразу после седьмой свадьбы отца, осенью 1580 г., и они с женой ожидали наследника. Но однажды царь неожиданно вошел в комнату невестки, когда та в нижнем платье лежала на скамье. Молодая женщина в испуге поднялась, царь, взбешенный ее реакцией, ударил невестку по лицу, а затем так избил своим посохом, что она в следующую ночь выкинула мальчика. Эту историю изложил папский нунций А. Поссевин, посетивший Москву в начале 1582 г.[286]

Приведенный рассказ, на наш взгляд, несколько приоткрывает истинные причины гнева царя на жен своего сына. Все женщины царской семьи испытывали панический ужас по отношению к главе рода. Так, С. Герберштейн писал об отношении Ивана III к женщинам: «Для женщин он был до такой степени грозен, что если какая из них случайно попадалась ему навстречу, то от взгляда его только что не лишалась жизни»[287]. Не случайно современники присвоили Ивану III эпитет «Грозный», который перешел по наследству к его внуку Ивану IV по причине неменьшей крутости характера последнего.