Чтение онлайн

Противопоставляя митрополита Макария Шуйским, автор «Очерков…» обходит молчанием тот факт, что Макария пригласили на митрополичью кафедру по рекомендации Ивана Васильевича Шуйского, с которым у того сложились нормальные отношения, а враждовал Макарий с Андреем Шуйским. Доказывая реакционность политики Шуйских, И. И. Смирнов, как и многие другие историки, сводит воедино два различных периода правления и две разные ветви фамилии Шуйских, допуская тем самым серьезную ошибку. Так, подводя итог вторичному приходу к власти И. В. Шуйского, он пишет: «"Случайность" прихода Шуйских к власти очень хорошо видна из того, что им удалось удержать ее в руках всего лишь год, а уже в следующем, 1543 г., лидер Шуйских — кн. А. М. Шуйский был свергнут и казнен»[220]. И здесь ошибается автор в сроках: Шуйские на этот раз держались у власти не один год, а два: с начала 1542 г. по конец декабря 1543 г., причем почти 4 месяца у власти стоял Иван Васильевич, а остальное время — Андрей Михайлович.

Деятельность Васильевичей по социально-политической направленности не только не противоречила деяниям Ивана III и Василия III, но и являлась их прямым продолжением, что убедительно доказал анализ разносторонних источников, в частности, летописей, разрядных и писцовых книг. Скажем больше: ни московские, ни новгородские, ни псковские летописи не дают даже малейшего намека на личные, корыстные интересы братьев Васильевичей в их деятельности. К Андрею Михайловичу же летописцы относятся по-иному. В летописях не содержится сведений о его государственной деятельности, а лишь осуждаются его непомерное властолюбие и стяжательство, граничащее с разбоем. Так что, на каш взгляд, для более точной оценки правления Шуйских его следует разбивать на два периода: правление братьев Васильевичей и правление братьев Михайловичей.

Обратимся теперь к другому, относящемуся к этому периоду источнику, который в течение двух веков, с легкой руки Н. М. Карамзина, гипнотизировал подавляющее большинство как дореволюционных, так и советских историков. Речь идет о переписке Ивана Грозного с князем Андреем Курбским, в частности о его первом письме.

Излив в своем послании бесчисленные обвинения в адрес самого Андрея Курбского и всех его родных и близких, Иван переходит к описанию проступков князей Шуйских. Он пишет: «И тако князь Василей и князь Иван Шуйские самовольством у меня в бережении (в опекунах. — Г. А.) учинилися, и тако воцаришася; а тех всех, которые отцу нашему и матери нашей были главные изменники, ис понимания (поимания. — Г. А.) их выпускали, и к себе их примирили. А князь Василей Шуйской на дяди нашего княж Андрееве дворе учал жити, и на том дворе, сонмищем июдейским, отца нашего и нашего дьяка ближнего Федора Мишурина изымав и позоровавши, убили; а князя Ивана Федоровича Вельского и иных многих в разные места заточиша, и на Церковь вооружашася, и Данила митрополита, сведше с митрополии, и в заточение послаша; и тако свое хотение во всем учиниша, и сами убо царствовати начата. Нас же с единородным братом моим, святопочившим Георгием, питати начата яко иностранных или яко убожейшую чадь. Мы же пострадали во одеянии и в алчбе! Во всем бо сем воли несть; но вся не по своей воли и не по времени юности. Едино вспомянути: нам бо в юности детская играюще, а князь Иван Васильевич Шуйской седит на лавке, лохгем опершися о отца нашего постелю, ногу положа на стул, к нам же не прикланяйся не токмо яко родительски, но ниже властельски, рабское ничто же обретеся. И такова гордения кто может понести? Каково же исчести таковая бедне страдания многа, еже от юности пострадах? Многажды же поздо ядох не по своей воле! Что же убо о казнах родительского ми достояния? Вся восхитиша лукавым умышленном, будто детем боярским жалование, а все себе у них поимаша во мздоимание, а их не по делу жалу юч и, верстая не по достоинству; а казну деда нашего и отца, нашего себе поимаша, и тако в той нашей казне исковаша себе сосуды златыя и сребреныя и имена на них родителей своих возложиша, бутто их родительское стяжание; а всем людем ведомо: при матери нашей у князя Ивана Шуйсково была шуба мухояр зелен на куницах, да и те ветхи; и коли б то было их старина, и чем было сосуды ковати, ино лутчи шуба переменити, а в исходке сосуды ковати. Что же о казнах дядь наших глаголати? Но все себе восхитиша. По сем же на грады и села возскочиша, и тако горчайшим мучением многообразными виды имения ту живущих без милости пограбиша. Соседствующих же от них пакости кто может исчести? Подовластных же всех аки рабы себе вотвориша, рабы же своя аки вельможи сотвориша; правити же мнящеся и строити, и, вместо сего, неправды и нестроения многая устроиша, мзду же безмерну ото всех сбирающе, и вся по мзде творяща и глаголюще.

И тако им многа лета жившим, мне же возрастом тела преспевающе, и не Восхотев под властию рабскою быти, и того для князя Ивана Васильевича Шуйского от себя отослал, а у себя есми велел быти боярину своему князю Ивану Федоровичу Бельскому. И князь Иван Шуйской приворотя к себе всех людей и к целованию приведе, пришел ратию к Москве, и боярина нашего князя Ивана Федоровича Бельского и иных бояр и дворян переимали советники его Кубанские и иные, до его приезду, и сослали на Белоозеро и убили, да и митрополита Иоасафа с великим бесчестием с митрополии согнаша. Тако же и князь Андрей Шуйской с своими единомысленники пришед к нам в избу в столовую, неистовым обычаем перед нами изымали боярина нашего Федора Семеновича Воронцова, ободрав его и позоровав, вынесли из избы да убити хотели. И мы посылали к ним митрополита Макария, да бояр своих Ивана, да Василия Григорьевичей Морозовых своим словом, чтоб его не убили и оне едва по нашему слову послали его на Кострому, а митрополита затеснили и манатью на нем с ысточники изодрали, а бояр в хребет толкали. От преставления матери нашия и до того времяни шесть лет и пол не престаша сия злая»[221].

Как уже отмечалось, переписка Грозного с Курбским привлекала внимание историков и литературоведов на протяжении двух веков. Итоги дискуссии подведены в основном в трех работах: с позиций литературоведения — в большой статье академика Д. С. Лихачева «Стиль произведений Грозного и стиль произведений Курбского (царь и государев изменник); историографической— в статье Я. С. Лурье «Переписка Ивана Грозного с Курбским в общественной мысли Древней Руси»;[222] с источниковедческих позиций в книге Р. Г. Скрынникова: «Переписка Грозного и Курбского. Парадоксы Эдварда Кинана» (Л., 1973). Последняя работа представляет собой полемику автора с американским историком Э. Кинаном. Но специального исследования, посвященного источниковедческому анализу переписки и, в частности, тех ее страниц, где говорится о периоде боярского правления, с привлечением всего комплекса источников, имеющихся в распоряжении историков, нам встречать не приходилось.

Попытаемся восполнить образовавшийся пробел. Начнем с того, что первое послание, в котором изложен интересующий нас материал, датировано 5 июля 1564 г., т. е. написано 21 год спустя после событий, описываемых Иваном Грозным, накануне введения опричнины. Немаловажное значение в анализе этого источника имеет и решение вопроса о том, какую цель преследовал автор послания, приплетая к обвинениям изменника Родины князя Андрея Курбского не только его родственников, но, по сути, все российское боярство и в особенности род князей Шуйских, не имевших никакого отношения к Курбскому и его измене. По этому вопросу в литературе высказано много различных точек зрения. Наиболее близки к истине, по нашему мнению, соображения одного из комментаторов переписки — Я. С. Лурье. Он считает, что послания к Курбскому предназначались не для одного Андрея Курбского, а были написаны для более широкого круга читателей. Исследователь справедливо обращает внимание на заголовок первого послания: «Благочестивого великого государя царя и великого князя всея Руси Иоанна Васильевича послание во все его великой России государство против клятвопреступников, князя Курбского с товарищами, об их измене»[223].

Почему же в этом послании Иван так много внимания уделяет князьям Шуйским? Думается, что, обличая и очерняя самый знатнейший и наиболее близкий к трону род русских князей, Грозный указывал на отсутствие у этих людей прав и возможностей на непосредственное управление государством, а также напоминал об их положении по отношению к помазаннику божию, для которого они не более, чем рабы, и их жизнью и смертью он волен распоряжаться так, как ему бог на душу положит. Целый ряд обвинений не имел серьезного значения и был результатом лишь мелькнувших в памяти и не имеющих государственного значения эпизодов. Но об этом речь впереди.

Первое и главное обвинение, из которого вытекали все остальные, состояло в том, что братья Васильевичи Шуйские самовольно навязались в опекуны Ивану IV. Это обвинение находится в полном противоречии с данными летописей. Так, в Софийской второй и в Царственной книгах сообщается, что в 1534 г., готовясь к смерти, Василий III призвал к себе в Думу для составления завещания князя Андрея Старицкого и бояр. «И нача князь великий думати с бояры, а бояр у него тогда бысть князь Василей Васильевич Шуйской, Михайло Юрьевич, Михайло Семенович Воронцов, и казначей Петр Иванович Головин, и дворецкой его Тверской Иван Юрьевич Шигона, и дьяков его Меншой Путятин, Федор Мишурин: и призва их к собе, и начат князь велики говорити о своем сыну о князе Иване, и о своем великом княжении, и о своей духовной грамоте, понеже бо сын его бе млад, токмо трех лет на четвертой, и как строитися царству после его. Тогда же князь велики прибави к собе в думу к духовной грамоте бояр своих князя Ивана Васильевича Шуйского, да Михаила Васильевича Тучкова, да князя Михаила Львовича Глинского»[224].

Через два дня Василий снова «призва к себе бояр своих князя Василия и князя Ивана Васильсвичев Шуйских, и Михайла Воронцова, и Михайла Юрьевича, Михайла Тучкова, князя Михайла Глинского, Шигону, Петра Головина, дьяков своих Меншого Путятина, Федора Мишурина: и быша у него тогда бояре от третьего часа до седмаго, и приказав им о своем сыну великом князе Иване Васильевиче, и о устроении земском, и как быти и правити после его государьства, и поидоша от него бояре; а у него остася Михайло Юрьев, да князь Михайло Глинской, да Шигона, и быша у него до самые нощи, и приказав о своей великой княгине Елене, и како ей без него быти»[225]. Как видим, в совете, призванном решать дальнейшую судьбу государства, Шуйские занимали первые места.

Что же касается Елены, то о ней Василий говорил только с ее дядей Михаилом Глинским и дворецким Шигоной, видимо, по поводу ее личного поведения. Есть основания думать, что Василий не доверял Елене, подозревая, а может быть, зная, о ее связи с Иваном Овчиной.

Таким образом, летописные данные полностью расходятся с утверждением Грозного в его послании Курбскому о самозванном характере опекунства Василия и Ивана Шуйских. Позднее это осознал и сам Грозный, придя в себя после истерических излияний, наполнявших послание. Редактируя Царственную книгу, он оставил относящиеся к Шуйским сведения, в корне противоречившие его собственным жалобам в послании к Курбскому, без каких-либо поправок и примечаний. Иван Грозный понял и нелепость обвинения И. В. Шуйского в недопустимом поведении в присутствии малолетних царевичей в домашних условиях и не включил этого рассказа в сделанные им приписки к тексту летописи. Насколько слова Грозного в посланиях довлели над историками, можно судить по выводам, сделанным в работе советского историка Д. Н. Альшица, специально посвященной анализу приписок Грозного к летописному своду. Отметив, что сам Грозный при редактировании летописи отказался, а точнее — не счел нужным вспомнить о собственных обвинениях Шуйских в бестактном поведении, исследователь все же оценивает эту весьма сомнительную сценку, описанную Грозным в пылу литературного творчества, как очень яркий факт «прямого издевательства над маленьким великим князем Иваном и братом его Юрием и над памятью покойного Василия III»[226].

Признает истинность этой оценки и другой советский историк Р. Г. Скрынников, но расценивает ее совсем иначе: «Воскресив в памяти фигуру немощного старика, сошедшего вскоре в могилу, Иван начинает бранить опекуна за то, что тот сидел, не преклонялся перед государем — ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга перед своим господином»[227]. Здесь Р. Г. Скрынников становится на сторону «немощного старика». Правда, его утверждение о немощности Ивана Шуйского вызывает сомнение, так как в это время последний показал себя весьма энергичным государственным деятелем, и источники не приводят никаких» данных о его немощи.