Чтение онлайн

ЧАСТЬ 3: "Большая игра"

Глава VI: "Зуб"

Надоело! Хочу домой!

Интересно, что бы на эту капризную прихоть сказал бы мне Гёте? Не знаете? А вот я думаю, что произнёс бы он одну из своих великих фраз: "Хотеть недостаточно, надо действовать". Ну, или выдал бы мне тяжёлую оплеуху, поучительно напомнив: "Дима, как тебе не стыдно? Год службы не можешь пережить?! Но позволь, я же пережил Семилетнюю войну, отсоединение Америки от Англии, затем Французскую революцию и, наконец, всю наполеоновскую эпоху, вплоть до гибели героя и последующих событий. А ты не можешь пережить год службы в армии?"

– Но, господин Гёте, у меня в Днепропетровске девушка любимая! Она, понимаете, беременна! Я - отец ребёнка и я здесь! Это ведь ненормально!

– Уважаемый, ведь вы изначально не хотели служить, ещё до того, как узнали об этом пикантном факте.

– Да, я не могу служить... не моё это, поймите!

– И какой из тебя мужчина? Служба в армии - это обязанность каждого мужчины!

– Простите, а вы служили в армии?

– Эм-м, не важно.

– Ну вот! Неужели так сложно понять творческое дарование?

– Хм. Это вы о себе, молодой человек?

– Ну да!!!!!!

– Что ж, тогда, должно быть, Вам известно, что творчеству не помеха ни армейская жизнь, ни тяжкие времена в сией колоритной жизни!

– Сам разберусь!
– громко произнёс я и перед моими глазами будто всё поплыло. Всё кончилось, когда меня кто-то ударил в плечо.

Я снова стоял с друзьями перед Женькой Петросяном. Ребята странно глядели на меня, глазами выпрашивая объяснений.

– Что?
– спросил я, не найдя ни одного вопроса, который выглядел бы лучше произнесённого.

– В смысле "сам разберусь"?
– спросил Цыганок, смотря на меня, как на сумасшедшего.

Мне тут же вспомнилось некое замешательство Гёте, когда я спросил его про армию, кстати, именно его ответ я и использовал для того, чтоб мои друзья не смотрели на меня больше, как блюстители порядка на мелкого хулигана. С тем и отошёл от удивлённых глаз подальше, слушая, как Женёк снова стал высыпать с бескостного языка новые "оповидки".

Спустя час нас повели на обед. Сержант Сергеев был сегодня особенно злым и требовательным. Это первый человек в моей памяти, который так искусно мог кричать и требовать с лицом, выражающим лишь две эмоции: "полную апатию" и "тяжкую печаль".

На обед, как и на остальные общепринятые промежутки принятия пищи, давалось 5 минут. При разговорах за столом это время сокращалось чуть ли не вдвое. И вовсе не важно, виноват ты или нет. Правила просты: ты не виноват, но если провинился кто-либо из твоей роты, значит - виноваты все.

Я, допустим, был виновен в злоупотреблении слова "можно" на территории казармы. Наказание было придумано без особой фантазии: 20 раз отжаться от пола, ну или 60 раз присесть, при этом держа на вытянутых руках берцы. Упражнения давались мне легко, и я вновь "злоупотреблял" в казармах привычным для меня лексиконом. Было, уже издеваясь, я обращался к сержантам Сергееву или Булаенко:

– Ой, товарищ сержант, а "можно" заняться самоподготовкой? Ну, "можно" или не "можно"?

Те поначалу приходили в бешенство от такой наглости и вручали мне со скрежетом зубов по 60 раз отжимания от пола, а после, улицезрев мою улыбку, аж тряслись от гнева. А вчера они приказали мне выйти из шеренги после очередного "можно" и остальным сказали:

– Вот. Из-за этого солдата вы на ужин сегодня не идёте!

Ну и представьте, сколько недовольных выкриков я услышал. Так и научили меня.

На обед я приготовился много съесть, ведь после него - настоящие трудовые будни: маршировать по 7 часов в день и песни разучивать. И, на минуточку, это ещё обещанной Гриневичем присяги не было; она намечалась лишь через 11 дней.

Ой, а вчера был такой случай: подошёл к старлею Казистому и попросил разрешения не маршировать, ведь берцы уже до мяса обтесали кожу. Странно, но лейтенант разрешил, и я уж даже стал другими глазами смотреть на него. А чуть позже он мне заявляет.

– Рядовой Лавренёв, у нас общие занятия по маршированию!

– Но, товарищ старший лейтенант вы же мне разрешили.

– А, это ты инвалид у нас? Ну ладно, надевай тапки, и иди, маршируй со всеми!

И это только полбеды: построил шеренгу этот старлей и говорит:

– Так! А теперь, все кто в тапках - шаг вперёд!

Вышло 7 человек.

– Вот, ребята! Эти инвалиды уже не могут маршировать! А из-за них вы сегодня не идёте на курилку.

Любви и понимания я не услышал среди нагрянувших выкриков. А во время обеда, как только он рявкнул, чтоб мы начинали приём пищи, я стал очень быстро поглощать содержимое тарелок.

Столик был накрыт на шесть человек, как и на распределительном пункте, но здесь ещё оперативно назначали дежурного по столу, который должен был остальным рассыпать еду из казанов и кастрюль, что находились на краю каждого из столов и торопиться съесть как можно больше, ведь силы здесь понадобятся, как никогда.

Я так увлёкся поглощением пищи, что и вовсе не уследил, как кусок жёсткого мяса попал на больной зуб. На этом и закончил приём пищи, остальные две минуты я тихонько сидел за столом и пытался совладать с безумно-мучительной, импульсной болью.

Чёрт возьми! А ведь в военкомате, когда я проходил кабинет стоматолога, в моём личном деле, он, похлёстывая себя гордостью и значимостью, корявым почерком написал: "годен". Ещё раз вспомнил, насколько ненавижу таких врачей.

После того горького обеда я сидел в казарме и зубрил военный устав, а остальные маршировали на улице. Ещё, пользуясь свободным временем, я корректором написал свои инициалы на одном из карманов бушлата, чтобы быстрее находить его среди остальных в общем шкафу. С шапкой проделал тот же фокус! Ох, не любил я неопределенности! А тем более, если их можно было избежать. Ещё в детстве я взял за правило главное кредо Филлиса Фога - "не грозят тому страданья, кто продумал всё заранее".

И, бьюсь об заклад, что благодаря этому я и лишал проблем всяких возможностей даже заставить меня подумать о том, что они есть где-то на горизонте моей жизни.

Учить устав было невероятно сложно, ведь все мои усилия и остатки внимательности пытались задавить неутихающую зубную боль. Цепочкой инквизиторской боли продолжила неприятные ощущения моя голова, а с этим почти сразу пропало всякое желание фокусироваться на чем-либо, помимо попыток усмирить нахлынувшие болезненные ощущения.

Уже спустя час я стал чувствовать нечто странное с правой частью лица. Подошёл, как в тумане, к зеркалу, что висело напротив тумбочки дневального. Женька знал, что со мной происходит что-то ужасное, но я, придерживаясь из последних сил своего правила нежелания жаловаться на своё здоровье и свою жизнь, не рассказывал ему про это. В зеркало глянул и обомлел. Начинался флюс.