Чтение онлайн

Какое-то время они никого не видели и когда достигли густой рощи акаций, где издалека едва слышался шум машин, Тад решил, что сейчас самое подходящее время.

— Мне нужно отдохнуть. Это был напряженный день, и после сегодняшнего утра я в настроении послушать одну из тех арий, которыми ты так знаменита.

Оливия выглядела такой обиженной, что ему хотелось взять слова обратно, но это ей не помогло бы.

— Ты имеешь в виду одну из тех арий, которые я плохо пою?

— У меня есть одна теория на сей счет.

— Ты ничего не знаешь об опере, так откуда у тебя может быть теория?

— Вот такой я умный.

— Серьезно?

Оливия выдавила скептическую улыбку.

— Признай, Лив. Тебе нечего терять, зато можешь приобрести все. Начни с тех разминок. Вокруг никто, кроме меня, не слышит, а я заткну уши.

Она сморщила лоб от разочарования.

— Я не могу делать разминку, не так, как раньше. Ты же знаешь. У меня будто удав обернулся вокруг груди и давит.

— Вот почему ты должна стоять на одной ноге.

— Что?

— То, что я сказал.

— Это безумие. Я не могу петь на одной ноге.

— Ты не можешь петь на двух ногах, так какая разница?

У Оливии вытянулось лицо. Она смотрела так, будто он ее предал, и его нутро скрутило. Тад поборол это чувство.

— Дождь усиливается, и мы не уйдем, пока ты не попробуешь. Так что сделай нам обоим одолжение и прекрати тянуть волынку. Разминка на одной ноге. И вытяни вторую перед собой. Попробуй.

— Ладно, сделаю, только чтобы показать тебе, какая ты задница!

Она вытянула вперед ногу, покачнулась, восстановила равновесие и стала балансировать на другой ноге, натянув шарф до подбородка. Она начала с ее «И-и». От «и-и» перешла к «йу-у», затем пропела несколько «ма».

Для него звучало хорошо, но для нее — не очень, и Тад чувствовал, как она готовится захлопнуть челюсти.

— Громче!

Он схватил ее вытянутую ногу за лодыжку, а другой рукой придержал за дождевик, чтобы Оливия не упала.

Она бросила на него убийственный взгляд, но продолжила петь. Краснохвостый ястреб кружил над ними, «И-и» переходили в «йу-у», в «ма», и, вот же сукин сын, ее голос набирал силу. Тад знал, что это не его воображение, потому что видел по ее лицу. Он продолжал держать ее вытянутую ногу и чуть-чуть отвел в сторону. Оливия пошатнулась, выстрелила в него еще одним смертельным лучом, но не прекратила вокализации.

Так продолжалось, пока она не выполнила все упражнения. Всякий раз, когда Тад подозревал, что она начинает смещать фокус, он делал что-то, чтобы вывести ее из равновесия. Он двигал ее ногой. Сгибал вытянутое колено. Следил за тем, чтобы она не упала, но также следил за тем, чтобы она сосредоточилась на удержании равновесия, а не на оценке своего пения, потому что одна из главных причин, по которой спортсмены задыхались, заключалась в чрезмерной концентрации во время критических ситуаций. Напряжение нарушало ритм. Опытный игрок, переживший полосу неудач, только усугублял ситуацию, так сильно сосредоточившись на результате, что терял связь со своими естественными инстинктами. Тад подозревал, что именно такая психическая отключка произошла с ней.

Оливия еще не закончила, когда он прервал ее.

— Хватит.

И отпустил ее ногу. Она наклонила голову и потрясла ногой, на которой стояла, не глядя ему в глаза.

— Я еще не закончила вокализации.

— Нет закончила.

Оливия подняла голову, глядя на него с фальшивой снисходительностью.

— Ты ничего не смыслишь в оперном пении.

— Но я много чего знаю о спортсменах и хочу услышать одну из тех арий, которыми ты так знаменита. Тебе выбирать какую.

— Есть большая разница между разминками и пением сложной арии на холоде, когда…

— Никаких оправданий.

Он просунул руки под полу ее жакета и положил ладони ей на талию, прямо под край топа, так что мог чувствовать несколько дюймов обнаженной кожи.

— Что ты..?

— Пой!

И она запела. Кинулась петь что-то, что звучало как нечто очень, очень разъяренное на немецком. Ее голос начал напрягаться. Тад слегка пощипал голую кожу под правой ладонью.

— Прекрати!

Сукин сын. Она пропела ему это вместо того, чтобы произнести. И вид у нее стал такой же потрясенный, как и у него. Но продолжила петь. Погружаясь в темную, зловещую арию. Музыка полилась из нее, громкие и настолько яростные ноты, что у Тада зазвенело в ушах.

Ее кожа была теплой под его ладонями, но он каким-то образом сохранял сосредоточенность. Если он чувствовал, что она борется с нотой, то скользил руками выше по выпуклостям ее позвоночника. Заставляя себя оставаться ниже линии ее лифчика, не переходя на личности, как ему хотелось бы, потому что дело было не в его проклятой похоти. А в интересах Оливии. Ария продолжалась, и она пела, и пела, и пела. Поднялся ветер, дождь перешел в мокрый снег, а этот великолепный голос бросал вызов надвигающейся буре.

Пока они шли к станции метро «103-я улица», Тад хранил молчание, давая Оливии время, необходимое для осмысления произошедшего, но чем дольше длилась тишина между ними, тем больше ему хотелось знать, о чем она думает.

— Это из «Gotterdammerung» («Сумерки богов» — Прим. пер.), — наконец сказала она. — Последняя опера из цикла «Кольцо нибелунга» Вагнера. Это была песня Вальтрауты «Hore mit Sinn was ich dir sage».

— И ты выбрала ее, потому что..?

— Вальтраута — одна из валькирий. Я не вагнеровская певица, но подумала, что мне нужна сверхъестественная помощь.

— Кажется, ты ее получила.

— Мое вибрато все еще шатается, а нижнее пассажио и близко не там, где оно должно быть, и я задушила высокие ноты.

— Тебе виднее.

— Но я хотя бы пела. — Она издала сдавленно наполовину смешок, наполовину что-то еще. — Все, что мне нужно сделать нынче, это выступить на одной ноге, а чтобы кто-нибудь меня щупал.

— Рад стараться.

Оливия сжала его запястье через рукав дождевика. Только на мгновение, прежде чем удалилась.

— Спасибо.

— Ты можешь вернуть мне долг в Лас-Вегасе.

Волосы спутались, и ей требовалось принять душ перед ужином с клиентом. Регулируя температуру воды, Оливия заметила, что у нее трясутся руки. Она понимала психологическую суть того, что Тад сделал для нее. Сосредоточение внимания на сохранении равновесия вместо того, чтобы так много думать о звуке, который она издавала, помогло ей преодолеть одно психологическое препятствие. Но она все еще была не в форме.

Оливия нанесла шампунь на волосы. Ария Амнерис в «Аиде» «Gia i sacerdoti adunansi» нарастала у нее в голове, но даже в защитной утробе душа она боялась ее петь. Еще восемь дней до начала репетиций. Еще два дня, пока они не доберутся до Лас-Вегаса. Одно событие наполняло ее паникой, другое — смесью вожделения и паники.