Чтение онлайн

Оливия улыбалась своей электрической зубной щетке. Она была без ума от Клинта Гаррета. Он как озорной младший брат, которого ей всегда хотелось иметь, хотя она определенно не стала бы целовать своего младшего брата так, как целовала Клинта. Но сегодня, на глазах у Тада, это было слишком весело, чтобы сопротивляться.

Веселье. Что-что, а забава не играла большой роли в ее жизни, пока не появился Тад Оуэнс. Веселиться с Клинтом сегодня вечером — пытаться следовать его шагам в деревенских танцах — стало передышкой от всепоглощающего сексуального возбуждения, которое испытывала Оливия наедине с Тадом. Пекло, смешанное с предчувствием — зловещее ощущение, что она медленно приближается к краю жерла действующего вулкана. Она прополоскала рот и поставила зубную щетку в зарядное устройство. Хотя ревность Тада была всего лишь проявлением его профессионального соперничества с Гарретом, Оливии понравилось за нее подергать.

Намазывая лицо очищающим средством с запахом миндаля, нанося тоник, а затем ретинол, Оливия решила, что Тад Оуэнс, возможно, самый порядочный мужчина, которого она когда-либо встречала. Он взял на себя роль ее опекуна, хотела она того или нет. Это было так странно. В отношениях с Адамом она была опекающей стороной. Хранительницей его карьеры, его чувств, той, кто всегда первой делает шаг навстречу. Ей было внове, что кто-то присматривал за ней. Оливия помедлила, затем включила воду на полную мощность, чтобы заглушить шум своего голоса, и начала петь гаммы. Наконец, она дошла до высокого си.

И не взяла его.

Следующие два дня Тад сохранял спокойствие, делая вид, будто инцидента с Клинтом не было, но отношение Оливии все еще выводило его из себя. Тад с детства был ведущим в нападении. Игрок он, а не Прима. Какую же игру затеяла она? Оливия смотрела на него через тележку обслуживания номеров: у них появилась привычка завтракать вместе то в одном номере, то в другом, и сегодня она увлеченно поедала белковый омлет. Тад поднял взгляд от телефона.

— Мне так хочется услышать, как ты исполняешь версию Кассандры Уилсон «Time After Time».

Оливия задрала нос.

— Тогда позвони Кассандре Уилсон. Я уверена, что она будет более чем счастлива спеть ее для тебя.

— Давай, Лив. Давай, развлеки парня.

— Я даже не могу изобразить «Time After Time», как Синди Лаупер. И я не знаю, как звучит версия Кассандры.

— Сейчас.

И он включил запись. Оливия откинулась на спинку стула, забыв о завтраке, и слушала мучительную, проникновенную версию старого хита Лаупер в исполнении Уилсон. Когда песня закончилась, Оливия отвернулась и посмотрела в окно на горизонт Манхэттена. И начала петь. Звучало не похоже на Лаупер или Уилсон, а на какое-то красивое сочетание, которое могла воспроизвести только она. Но даже Тад знал, что это не опера, и когда ее голос стих, Оливия так заметно затосковала, что он не мог этого вынести. Он отодвинулся от своего завтрака.

— У нас есть пара часов, прежде чем мы должны быть у Тиффани, и у меня идея...

Одиннадцать хрустальных люстр в вестибюле Метрополитен-оперы в утреннем свете по-прежнему представляли собой впечатляющее зрелище. Это место очень сильно отличалось от подвальных джаз-клубов, где обычно тусовался Тад.

— В зрительном зале еще двадцать одна люстра.

Лив выглядела как настоящая суперзвезда в одном из тех черных платьев-футляров, в которое она переоделась сегодня, с золотыми испанскими серьгами, широкими египетскими браслетами и «Каватиной 3». Пара туфель телесного цвета на шпильках делала ее породистые ноги готовыми к выходу на подиум.

Оливия положила руку на изогнутые перила.

— Прямо перед началом спектакля двенадцать больших люстр в зрительном зале поднимают над зрителями. Захватывающее зрелище.

— Готов поспорить.

За высокими окнами Метрополитен толпа туристов сгрудилась у фонтана Линкольн-центра, желая сфотографироваться, а вдалеке на Коламбус-авеню теснился поток машин. Сумасшедший Манхэттен. Шум. Пробки. Городской хаос надоедал так, как никогда не беспокоила чикагская суета на Среднем Западе. Или, может быть, кислое настроение Тада было больше связано с воспоминанием о поцелуе Клинта Гаррета на губах Примы.

— Люстры Метрополитен подарило Соединенным Штатам в шестидесятых годах австрийское правительство, — пояснила она. — Очень хороший подарок в благодарность за план Маршалла.

Брошенный на него косой взгляд наводил на мысль, что она сомневается, известно ли Таду о плане Маршалла. В колледже он изучал не только финансы, поэтому подозревал, что знает о миллиардах долларов, которые США выделили на восстановление Западной Европы после Второй мировой войны больше, чем она. Поэтому решил сохранять невозмутимый вид.

— Не все спортсмены невежественны, Лив. Если бы не план Маршалла, в маленьких городках по всей Америке не было бы шерифов. (игра слов: шерифы и маршалы — блюстители порядка в округах, две стороны одной медали — Прим. пер.)

Оливия моргнула и рассмеялась, но что бы она ни собиралась возразить, ее прервало появление пухлого коротышки с волосами цвета стали и какой-то эластичной улыбкой.

— Оливия! Моя дорогая! Питер знает, что ты здесь? А Томас? Мы тебя не видели целую вечность.

— Четыре месяца, — уточнила Оливия после того, как они расцеловались в обе щеки, что Тад посчитал антиамериканским обычаем. — И это не официальный визит. Чарльз, это мой... друг, Тад Оуэнс. Тад, Чарльз — один из администраторов, благодаря которым работает это место.

Чарльз вежливо пожал руку Таду, но был гораздо больше сосредоточен на Приме.

— Сегодня утром я размышлял об «Электре» и твоей Клитемнестре. «Ich habe keine guten Nachte». У меня до сих пор мурашки по коже. Ты пела блестяще.

— «Электра», — сказала она. — Наша оперная версия фильма ужаса.

— Такой восхитительно кровавый сюжет. — Он потер руки. — И ты поешь Амнерис в Муни в Чикаго. Все просто в восторге.

Улыбка Примы на мгновение застыла, но Чарльз этого не заметил.

Они продолжали говорить об опере, и Чарльз обращался с Лив так, будто она богиня, сошедшая в его обитель. Появилось еще несколько сотрудников, и один из них даже поцеловал ей руку. Тад должен был признать, что оказалось интересно наблюдать, как кто-то, кроме него самого, заискивал перед ней. Поучительное зрелище. Он знал, что Лив имеет большой вес в оперном мире, но теперь убеждался в этом воочию.

И это делало его миссию еще более срочной.

Выражение ее лица за завтраком, когда она слушала Кассандру Уилсон, было для него слишком. Он попросил провести экскурсию за кулисами Метрополитен, якобы потому что любопытно посмотреть место, и это было правдой, но, что более важно, Тад надеялся, что возвращение в знакомую обстановку каким-то образом снимет блокаду с ее голоса.

Помочь Приме вернуть голос стало для него почти такой же навязчивой идеей, как образ их двоих в постели в последнюю ночь в Лас-Вегасе. Казалось, миновали месяцы, хотя прошло всего несколько дней. Как Тад знал по опыту, великие спортсмены не задыхаются под давлением — за исключением тех случаев, когда это случалось. Он провел некоторое исследование психогенных расстройств голоса и задавался вопросом, можно ли перенести уроки, которые он извлек из спорта на протяжении многих лет, на музыку. Раскрытие потенциала других было тем, в чем Тад преуспел. Прима еще та головная боль, но так было с каждым спортсменом в тот или иной момент. Может быть, это говорило его эго, но Таду нравилась идея стать человеком, который ее освободит.