Когда-то я была злодейкой
Шрифт:
«Прям котокафе какое-то» – бурчала Лиззи, когда пушистики разных размеров и цветов устраивались в главной монастырской гостиной на своих насестах (специально для них сооруженных по примеру современных кошачьих домиков, когтеточек, лазалок и тд) и радовали всех желающих их погладить и приласкать царственным вниманием.
За кошачьим «стадом» следили несколько девочек-кошатниц и доктор Фаулз, специально изучивший доступную литературу по этому виду домашней живности. Ворчал, конечно, но при этом таял от мурчания и внимания шерстяных комков, расслабляясь в их обществе за чашечкой кофе.
***
Было трудно, тяжело, временами опасно (не всем деловым людям в окрестностях нравилась активность и преуспевание пансиона, гадили по мелочи, угрожали, даже пытались похитить и ославить попаданку), но Лиззи Мортен пёрла вперед, к цели, как танк, не останавливаясь и не тормозя.
Во время неудавшегося похищения Елизавета напугалась, конечно, хоть и предпочитала не вспоминать позже случившееся (зятья разобрались с преступниками по-тихому и ладно), а когда отошла от шока, разозлилась и решила заняться стрельбой, верховой ездой и самообороной.
Зять Нокс натаскивал ее во владении револьвером и умении держаться в седле. Воспитанницы, видя такое дело, изъявили желание поддержать уважаемую управляющую: так в пансионе появился тир с еженедельной «стрельбой по тарелочкам» и шесть кобылок, на которых девушки по очереди осваивали верховую езду на окрестных просторах.
Приемам же самообороны (точнее, элементам кунг-фу и тай-чи) попаданка училась тайком у приглашенного Батшебой Винтер под видом конюха невысокого сухощавого пожилого китайца (эмигранта из империи Цунь, вернее) Гон Конга. Имя учителя переводилось как «дикий лебедь», а Хмыровой чудился Кинг Конг и город небоскребов и свободной торговли.
Почему тайком? Да чтобы не давать новых поводов для сплетен – раз, и иметь секретный козырь – два. Елизавета была очень благодарна и необыкновенному молчуну Лао-ши Гону (старому учителю Гону), и Батшебе, присоединившейся к ней в занятиях восточными единоборствами. Впрочем, китаец поделился не только способами защиты и укрепления тела, но и некоторыми техниками акупунктуры и массажа.
Он прожил в «Новой заре» несколько лет, пока однажды исчез, оставив попаданке маленького нефритового дракончика и три слова «Ищи свой путь». Кто он, как был связан со вдовой Винтер, куда ушел, так и осталось загадкой: вначале оба старика хранили молчание, а потом и спросить стало некого…
***
Долго ли, коротко ли сказка сказывается, как говорится, но работа училища вошла в нормальный ритм, упорядочился преподавательский состав и программа, были заняты все ниши, и у попаданки появилась возможность уделять все свое внимание (кроме занятий по машинописи) страусам и всему, что с ними связано.
Лиззи Мортен за проведенные в пансионе годы смогла собрать и сплотить коллектив единомышленников. Не подозревала она (то бишь, Елизавета) за собой такого дара убеждения и лидерства, но получилось! Не сразу, понятно, были проколы, разочарования, конфликты, потери…
Но поддержка советника, проникшихся к ней любовью сестер, дам из кружка Пруденс Осгут и какая-то запредельная вера в неё простодушной и преданной Флоренс не позволяла попаданке расслабляться, жалеть себя и опускать руки.
Ещё и голос она порой слышала во сне...Он хвалил, подбадривал, внушал уверенность и каждый раз напоминал о ее задаче в этом мире–прожить праведную жизнь, нацеленную на служение людям.
Елизавета забывала конкретику таких снов, но вот ощущение от них – нет. И работала дальше.
Глава 22
Промежуточные итоги второй жизни попаданка Хмырова подводила регулярно, а вот глобально отчитаться перед собой и небесами сподобилась только в тридцать третий день рождения Лиззи Мортен, вернее, доставшегося иномирянке по наследству тела.
Елизавета накануне как-то вскользь подумала о некоторой мистичности грядущей даты: срок её пребывания в этой реальности наводил на мысли о восточных учениях, делящих жизненный путь человека на девятилетние циклы, вкупе с фразой о «возрасте Христа». Последнее вроде как к мужикам относилось, но всё равно в душе Хмыровой что-то подрагивало и противненько так поднывало…
***
После небольшого застолья в кругу большой уже семьи именинница вышла прогуляться перед сном в сад особняка Мортенов, где и проводилось праздничное мероприятие в её честь.
В пансионе день рождения управляющей отметили несколькими часами ранее вкусным обедом для обитателей и церемонией вручения виновнице торжества многочисленных подарков от воспитанниц и коллег. Лиззи была неимоверно тронута и дарами, и словами, а главное, искренним уважением окружающих, продемонстрированном ими во время чествования её персоны.
Впрочем, она его заслужила. Совершенно точно.
«Так чего же ты добилась за девять лет пребывания в параллельном мире, госпожа Хобякофф, сиречь, Мортен?»
Пожалуй, по порядку. Хотя о многом и сказано выше, но всё же…
Первое достижение, определенно – это замужество Эммы. Почему не вызволение из лап настоятельницы близняшек или «уход» мачехи, или реорганизация пансиона?
Потому, что устроить судьбу недоброй к предшественнице сводной сестры стоило дороже. Но старшая мисс Мортен справилась, к обоюдному удовольствию!
Кэтрин же после отъезда матери и сестры грустила недолго: избавившись от их диктата и контроля, девушка расслабилась, примкнула к сводным сестрам и старательно осваивала с остальными пансионерками все, что Лиззи включала в режим дня и учебный план заведения.
Совместный труд, как замечал мультяшный кот Матроскин, облагораживает и объединяет: уже через полгода Кэтрин хорошо ладила с девочками, совершенно не капризничала, была скромна, весела, трудолюбива, активно проявляла себя в делах и творчестве – например, рисовала с каждым днем все лучше и лучше.
Её «марины» и «пасторали» с идиллическими картинками сельского быта неизменно пользовались спросом на «ярмарке мастеров», что повышало самооценку юной художницы и положительно влияло на её характер, делая Кэтрин спокойнее, доброжелательнее, увереннее и целеустремленнее.
Очень часто (да, впрочем, всегда) она помогала Лиззи рисовать эскизы ювелирных украшений для магазина мистера Йоффе, углядевшего в дизайне парюры Эммы «руку мастера» – необычность и оригинальность.