Чтение онлайн

себе странный псевдоним -- Даниил Хармс -

писавшего прекрасные стихи и прозу, ходивше

го в автомобильной кепке и с неизменной труб

кой в руках, который действительно

исчез, просто вышел на улицу и исчез. У него

есть такая пророческая песенка:

"Из дома вышел человек

С веревкой и мешком

И в дальний путь, и в дальний путь,

Отправился пешком,

Он шел, и все глядел вперед,

И все глядел вперед,

Не спал, не пил,

Не спал, не пил,

Не спал, не пил, не ел,

И вот однажды, по утру,

Вошел он в темный лес,

И стой поры, и с той поры,

И с той поры исчез..."

Лил жуткий дождь, Шел страшный снег, Вовсю дурил двадцатый век, Кричала кошка на трубе, И выли сто собак, И, встав с постели, человек Увидел кошку на трубе, Зевнул, и сам сказал себе -Кончается табак! Табак кончается -- беда, Пойду куплю табак,

– 49

И вот..., но это ерунда, И было все не так.

Из дома вышел человек С веревкой и мешком И в дальний путь, И в дальний путь Отправился пешком... И тут же, проглотив смешок, Он сам себя спросил -А для чего он взял мешок? Ответьте, Даниил! Вопрос резонный, нечем крыть, Летит к чертям строка, И надо, видно, докурить Остаток табака...

Итак, однажды, человек Та-та-та с посошком... И в дальний путь, И в дальний путь Отправился пешком. Он шел, и все глядел вперед, И все вперед глядел, Не спал, не пил, Не спал, не пил, Не спал, не пил, не ел...

А может, снова все начать, И бросить этот вздор?! Уже на ордере печать Оттиснул прокурор...

Начнем вот этак -- пять зайчат Решили ехать в Тверь... А в дверь стучат, А в дверь стучат -

Пока не в эту дверь. Пришли зайчата на вокзал, Прошли зайчата в зальце, И сам кассир, смеясь, сказал -Впервые вижу зайца! Но этот чертов человек С веревкой и мешком, Он и без спроса в дальний путь Отправился пешком, Он шел, и все глядел вперед, И все вперед глядел, Не спал, не пил, Не спал, не пил, Не спал, не пил, не ел. И вот, однажды, по утру, Вошел он в темный лес, И с той поры, и с той поры, И с той поры исчез. На воле -- снег, на кухне -- чад, Вся комната в дыму, А в дверь стучат, А в дверь стучат, На этот раз -- к нему! О чем он думает теперь, Теперь, потом, всегда, Когда стучит ногою в дверь Чугунная беда?! А тут ломается строка, Строфа теряет стать, И нет ни капли табака, А т а м -- уж не достать! И надо пропускать стишок,

– 50

Пока они стучат... И значит, все-таки -- мешок, И побоку зайчат. (А в дверь стучат!) В двадцаьый век! (Стучат!) Как в темный лес. Ушел однажды человек И навсегда исчез!.. Но Парка нить его тайком По-прежнему прядет, А он ушел за табаком, Он вскорости придет.

За ним бежали сто собак, А он по крышам лез... Но только в городе табак В тот день как раз исчез, И он пошел в Петродворец, Потом пешком в Торжок... Он догадался, наконец, Зачем он взял мешок...

Он шел сквозь свет И шел сквозь тьму, Он был в Сибири и в Крыму, А опер каждый день к нему Стучится, как дурак... И много, много лет подряд Соседи хором говорят -Он вышел пять минут назад, Пошел купить табак...

(136)

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ИТАКУ

Памяти Осипа Эмильевича Мандельштама

...в квартире, где он жил, находились,

он, Надежда Яковлевна и Анна Андреевна

Ахматова, которая приехала его навестить

из Ленинграда. И вот они сидели все

вместе, пока длился обыск, до утра, и

пока шел этот обыск, за стеною, тоже до

утра, у соседа их, Кирсанова, ничего не

знавшего об обыске, запускали пластинки с

модной в ту пору гавайской гитарой...

"И только и света,

Что в звездной, колючей неправде,

А жизнь промелькнет

Театрального капора пеной,

И некому молвить

Из табора улицы темной..."

Мандельштам

Всю ночь за стеной ворковала гитара, Сосед-прощелыга крутил юбилей, А два понятых, словно два санитара, А два понятых, словно два санитара, Зевая, томились у черных дверей. И жирные пальцы, с неспешной заботой, Кромешной своей занимались работой, И две королевы глядели в молчании, Как пальцы копались в бумажном мочале, Как жирно листали за книжкою книжку, А сам-то король -- все бочком, да вприпрыжку, Чтоб взглядом не выдать -- не та ли

страница, Чтоб рядом не видеть безглазые лица!

– 51

А пальцы искали крамолу, крамолу... А там, за стеной все гоняли "Рамону": "Рамона, какой простор вокруг, взгляни, Рамона, и в целом мире мы одни".

"...А жизнь промелькнет Театрального капора пеной..."

И глядя, как пальцы шуруют в обивке, Вольно ж тебе было, он думал, вольно! Глотай своего якобинства опивки! Глотай своего якобинства опивки! Не уксус еще, но уже не вино.

Щелкунчик-скворец, простофиля-Емеля, Зачем ты ввязался в чужое похмелье?! На что ты истратил свои золотые?! И скушно следили за ним понятые...

А две королевы бездарно курили И тоже казнили себя и корили -За лень, за небрежный кивок на вокзале, За все, что ему второпях не сказали...

А пальцы копались, и рвалась бумага... И пел за стеной тенорок-бедолага: "Рамона, моя любовь, мои мечты, Рамона, везде и всюду только ты..."

"...И только и света, Что в звездной, колючей неправде..."

По улице черной, за вороном черным, За этой каретой, где окна крестом, Я буду метаться в дозоре почетном, Я буду метаться в дозоре почетном, Пока, обессилев, не рухну пластом! Но слово останется, слово осталось! Не к слову, а к сердцу подходит усталость, И хочешь, не хочешь --- слезай с карусели, И хочешь, не хочешь -- конец одиссеи! Но нас не помчат паруса на Итаку: В наш век на Итаку везут по этапу, Везут Одиссея в телячьем вагоне, Где только и счастья, что нету погони! Где, выпив "ханжи", на потеху вагону, Блатарь-одессит распевает "Рамону":

"Рамона, ты слышишь ветра нежный зов, Рамона, ведь это песнь любви без слов..."

"...И некому, некому, Некому молвить Из табора улицы темной..."

(139)

– 52

ЦЫГАНСКИЙ РОМАНС

Повстречала девочка бога, Бог пил мертвую в монопольке, Ну, а много ль от бога прока В чертовне и в чаду попойки ? Ах, как пилось к полночи ! Как в башке гудело, Как цыгане, сволочи, Пели "Конавэлла" !

"Ай да Конавэлла, гран-тадела, Ай да йорысака палалховела !"

А девчонка сидела с богом, К богу фасом, а к прочим боком, Уж домой бы бежать к папане, А она чокается шампанью. Ах, елочки-мочалочки, Сладко вина напьются В серебряной чарочке На золотом блюдце !

Кому чару пить ?! Кому здраву быть ?! Королевичу Александровичу !

С самоваров чертям полуда, Чар летал над столами сотью, А в четвертом часу, под утро, Бог последнюю кинул сотню... Бога, пьяного в дугу, Все теперь цукали, И цыгане -- ни гу-гу, Разбрелись цыгане, И друзья, допив до дна, -Скатертью дорога ! Лишь девчонка та одна Не бросала бога. А девчонка та с Охты, И глаза у ней цвет охры, Ждет маманя свою кровинку, А она с богом сидит в обнимку. А надменный половой Шваркал мокрой тряпкой, Бог с поникшей головой Горбил плечи зябко И просил у цыган хоть слова, Хоть немножечко, хоть чуть слышно, А в ответ ему -- жбан рассола : Понимай, мол, что время вышло ! Вместо водочки -- вода, Вместо пива -- пена !.. И девчоночка тогда Тоненько запела : "Ах да Конавэлла, гран-традела, Ай да йорысака палалховела..." Ах, как пела девчонка богу ! И про поле, и про дорогу, И про сумерки, и про зори, И про милых, ушедших в море. Ах, как пела девчонка богу ! Ах, как пела девчонка Блоку ! И не знала она, не знала, Что бессмертной в то утро стала. Этот тоненький голос в трактирном чаду Будет вечно звенеть в "Соловьином саду".