Чтение онлайн

– 120

Отпускали шутки жеребячьи... Аве Мария... Грянули впоследствии всякие хренации, Следователь-хмурик на пенсии в Москве, А справочку с печатью о реабилитации Выслали в Калинин пророковой вдове...

А Мадонна шла по Иудее! И все легче, тоньше, все худее С каждым шагом становилось тело... А вокруг шумела Иудея И о мертвых помнить не хотела. Но ложились тени на суглинок, И таились тени в каждой пяди, Тени всех бутырок и треблинок, Всех измен, предательств и распятий...

Аве Мария!..

(281)

КАДИШ *)

Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Якова Гольдшмидта (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы - интерната "Дом сирот" в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка.

Как я устал повторять бесконечно все то же

и то же, Падать и вновь на своя возвращаться круги. Я не умею мольться, прости меня, Господи Боже, Я не умею молиться, прости меня и помоги... А по вечерам все так же,как ни в чем не бывало, играет музыка: Сэн-Луи блюз - ты во мне как боль, как ожог, Сэн-Луи блюз - захлебывается рожок! А вы сидите и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы платите деньги и слушаете, Вы жрете, пьете и слушаете, И с меня не сводите глаз, И поет мой рожок про дерево, На котором я вздерну вас! Да-с, да-с... "Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, Как это делается".

Януш Корчак. Дневник. Уходят из Варшавы поезда, И все пустее гетто, все темней, Глядит в окно чердачная звезда,

– 121

Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, И я прощаюсь с памятью своей...

Цыган был вор, цыган был врун, Но тем милей вдвойне, Он трогал семь певучих струн И улыбался мне, И говорил:"Учись, сынок, Учи цыганский счет Семь дней в недели создал Бог, Семь струн в гитаре - черт, И он ведется неспроста Тот хитрый счет, пойми, Ведь даже радуга, и та, Из тех же из семи Цветов..."

Осенней медью город опален, А я - хранитель всех его чудес, Я неразменным одарен рублем, Мне ровно дважды семь, и я влюблен Во всех дурнушек и во всех принцесс!

Осени меня своим крылом, Город детства с тайнами неназванными, Счастлив я, что и в беде, и в праздновании Был слугой твоим и королем. Я старался сделать все,что мог, Не просил судьбу ни разу: высвободи! И скажу на самой смертной исповеди, Если есть на свете детский Бог: Все я, Боже, получил сполна, Где,в которой расписаться ведомости?

Об одном прошу, спаси от ненависти, Мне не причитается она. И вот я врач, и вот военный год, Мне семью пять, а веку семью два, В обозе госпитальном кровь и пот, И кто-то, помню, бредит и поет Печальные и странные слова: "Гори,гори, мою звезда, Звезда любви, звезда приветная, Ты у меня одна заветная, Другой не будет..." Ах, какая в тот день приключилась беда, По дороге затопленной, по лесу, Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда, Ты прошла пограничную полосу. И могли ль мы понять в том году роковом, Что беда эта станет пощадою, Полинявшее знамя пустым рукавом Над платформой качалось дощатою. Наступила внезапно чужая зима, И чужая, и все-таки близкая, Шла французская фильма в дрянном "синема" Барахло торговали австрийское, Понукали извозчики дохлых коняг, И в кафе, заколоченном наглухо, Мы с тобою сидели и пили коньяк, И жевали засохшее яблоко. И в молчаньи мы знали про нашу беду, И надеждой не тешились гиблою, И в молчаньи мы пили за эту звезду, Что печально горит над могилою: "Умру ли я, ты над могилою Гори, сияй, моя звезда..."

– 122

Уходят из Варшавы поезда, И скоро наш черед, как ни крути, Ну, что ж, гори, гори, моя звезда, Моя шестиконечная звезда, Гори на рукаве и на груди!

Окликнет эхо давним прозвищем, И ляжет снег покровом пряничным, Когда я снова стану маленьким, А мир опять большим и праздничным, Когда я снова стану облаком, Когда я снова стану зябликом, Когда я снова стану маленьким, И снег опять запахнет яблоком, Меня снесут с крылечка ,сонного, И я проснусь от скрипа санного, Когда я снова стану маленьким, И мир чудес открою заново. ...Звезда в окне и на груди звезда, И не поймешь, которая ясней, А я устал, и ,верно, неспроста Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, И я прощаюсь с памятью моей...

А еще жила в "Доме сирот" девочка Натя. После

тяжелой болезни она не могла ходить, но зато

хорошо рисовала и сочиняла песенки - вот одна

из них

ПЕСЕНКА ДЕВОЧКИ НАТИ ПРО КОРАБЛИК

Я кораблик клеила Из цветной бумаги, Из коры и клевера, С клевером на флаге. Он зеленый, розовый, Он в смолистых каплях, Клеверный, березовый, Славный мой кораблик, славный мой кораблик. А когда забулькают ручейки весенние, Дальнею дорогою, синевой морской, Поплывет кораблик мой к острову Спасения, Где ни войн, ни выстрелов, - солнце и покой. Я кораблик ладила, Пела , словно зяблик, Зря я время тратила, Сгинул мой кораблик. Мне в грозовом отблеске, В буре, урагане Попросту при обыске Смяли сапогами... Но когда забулькают ручейки весенние, В облаках приветственно протрубит журавль, К солнечному берегу, к острову Спасения Чей-то обязательно доплывет корабль!

Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена

героев, не забудьте, пожалуйста, я очень прошу

вас, не забудьте Петра Залевского, бывшего

гренадера, инвалида войны, служившего сторожем

у нас в "Доме сирот" и убитого польскими

полицаями во дворе осенью 1942 года.

Он убирал наш бедный двор, Когда они пришли,

– 123

И странен был их разговор, Как на краю земли, Как разговор у той черты, Где только "нет" и "да" Они ему сказали:"Ты, А ну, иди сюда!" Они спросили:"Ты поляк?" И он сказал :"Поляк". Они спросили: "Как же так?" И он сказал: "Вот так". "Но ты ж, культяпый, хочешь жить, Зачем же, черт возьми, Ты в гетто нянчишься, как жид, С жидовскими детьми?! К чему - сказали - трам-там-там, К чему такая спесь?! Пойми - сказали - Польша там!" А он ответил:"Здесь! И здесь она и там она, Она везде одна Моя несчастная страна, Прекрасная страна". И вновь спросили:"Ты поляк?" И он сказал:"Поляк". "Ну, что ж , - сказали,- Значит, так?" И он ответил:"Так". "Ну, что ж, - сказали, - Кончен бал!" Скомандовали:"Пли!" И прежде, чем он сам упал, Упали костыли, И прежде, чем пришли покой, И сон, и тишина, Он помахать успел рукой Глядевшим из окна. ...О, дай мне Бог конец такой, Всю боль испив до дна, В свой смертный миг махнуть рукой Глядящим из окна!

А потом наступил такой день,когда "Дому сирот",

детям и воспитателям было приказано явиться с

вещами на Умшлягплац (так называлась при немцах

площадь у Гданьского вокзала).

Эшелон уходит ровно в полночь, Паровоз-балбес пыхтит - Шалом! Вдоль перрона строем стала сволочь, Сволочь провожает эшелон. Эшелон уходит ровно в полночь, Эшелон уходит прямо в рай, Как мечтает поскорее сволочь Донести, что Польша "юденфрай". "Юденфрай" Варшава, Познань, Краков, Весь протекторат из края в край В черной чертовне паучьих знаков, Ныне и вовеки - "юденфрай"! А на Умшлягплаце у вокзала Гетто ждет устало - чей черед, И гремит последняя осанна Лаем полицая - "Дом сирот!" Шевелит губами переводчик, Глотка пересохла, грудь в тисках, Но уже поднялся старый Корчак С девочкою Натей на руках. Знаменосец, козырек заломом, Чубчик вьется, словно завитой, И горит на знамени зеленом Клевер, клевер, клевер золотой. Два горниста поднимают трубы, Знаменосец, козырек с заломом,

– 124

Детские обветренные губы Запевают гордо и легко: "Наш славный поход начинается просто, От Старого Мяста до Гданьского моста, И дальше, и с песней, построясь по росту, К варшавским предместьям , по Гданьскому мосту! По Гданьскому мосту! По улицам Гданьска, по улицам Гданьска Шагают девчонки Марыся и Даська, А маленький Боля, а рыженький Боля Застыл, потрясенный, у края прибоя,

у края прибоя..." Пахнет морем, теплым и соленым, Вечным морем и людской тщетой, И горит на знамени зеленом Клевер, клевер, клевер золотой! Мы идем по-четверо, рядами, Сквозь кордон эсэсовских ворон... Дальше начинается преданье, Дальше мы выходим на перрон. И бежит за мною переводчик, Робко прикасается к плечу, "Вам разрешено остаться, Корчак",Если верить сказке, я молчу. К поезду, к чугунному парому, Я веду детей, как на урок, Надо вдоль вагонов по перрону, Вдоль, а мы шагаем поперек. Рваными ботинками бряцая, Мы идем не вдоль, а поперек, И берут, смешавшись, полицаи Кожаной рукой под козырек. И стихает плач в аду вагонном, И над всей прощальной маятой Пламенем на знамени зеленом Клевер, клевер, клевер золотой.

Может, в жизни было по-другому, Только эта сказка вам не врет, К своему последнему вагону, К своему чистилищу-вагону, К пахнущему хлоркою вагону С песнею подходит "Дом сирот": "По улицам Лодзи, по улицам Лодзи, Шагают ужасно почтенные гости, Шагаю мальчишки, шагают девчонки, И дуют в дуделки, и крутят трещотки... И крутят трещотки! Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты, В снега Закопане, где синие Татры, На белой вершине - зеленое знамя, И вся наша медная Польша под нами, Вся Польша..."

...И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к