Чтение онлайн

Новое поколение уже само по себе представляет некое братство и становится, как замечал К. Юнг, «архаически-инфантильной движущей силой». Для большинства молодых людей мир старших поколений представляется ханжеским и конформистским. Эмоциональная раскрепощенность, самоутверждение в эротической сфере, чувство физического превосходства выражаются в негативном отношении к доминирующей в обществе культуре, в вызывающем стиле поведения. Молодые люди создают свою собственную среду, свою моду, свои утопии, свой язык, свою поэзию, поют свои песни, выдвигают своих лидеров. Авангардные течения в искусстве, как правило, возникали в среде молодежных нонконформистских групп. Их значение сильно возрастало в обществах, охваченных брожением. Молодежь без труда находит в искусстве прошлого выразителей таких же настроений. «Шестидесятники» подняли на щит футуристов — раннего Маяковского, Хлебникова, Крученых, обэриутов.

Столкновение молодежного движения с тоталитарным режимом, который с подозрением относился к малейшим отклонениям от идеологических, эстетических и морально-бытовых предписаний, было неизбежным. Власть не отдавала себе отчета в том, что встретила сопротивление на антропологическом уровне. Возникновение независимой культуры было неизбежным и стало свидетельством глубинной аномалии «социалистического общества». Отношения молодежи с властью обострились и в других городах СССР, особенно в городах с многотысячным студенчеством.

Дистанцируясь от соцреализма, молодые писатели и поэты выразили собственные представления о ценностях. Не идеология, а литература свидетельствует о подлинности человеческого существования, не в безличности коллективного функционирования, а в частной внутренней жизни открывается сущность человека. Новая литература противопоставила главным персонажам официальной литературы: «солдат партии», «строитель коммунизма» — человека чувствующего, воспринимающего проблемы существования не сквозь призму идеологических предначертаний, а в достоверности личного эмоционального опыта.

Главными героями многих произведений новой литературы не случайно стали дети и юноши, только еще вступающие в самостоятельную жизнь[2].

Подрастающее поколение воспринимает действительность такой, какая она есть, его реакции на то, что окружает, естественны и искренни. Возникла парадоксальная ситуация: не взрослые детям должны служить примером, а дети — взрослым, утратившим простые и твердые мерила добра и зла. Позднее (в романе «Пушкинский Дом») Битов напишет, что люди разучились руководствоваться в своих поступках собственными ощущениями и чувствами. Но спасение может прийти, если открыть свою душу природе. Главный персонаж рассказа Сергея Вольфа «Как-никак лето» — семейный человек, затюканный служебными и домашними заботами. Но однажды он вдруг увидел речку, звезды, услышал кукушку как-то иначе, произошло то, что называют «посланием человеку благодати», и бросился «целовать стволы деревьев и всякие там листья и веточки».

Для молодой литературы конфликт переместился из зоны социально-политических противоречий в зону столкновений двух реальностей — СОЦИУМА с ПРИРОДОЙ ЧЕЛОВЕКА. Повесть Бориса Вахтина «Одна абсолютно счастливая деревня» подняла эту тему на уровень глобального противостояния вечной природы жалким, опасным и утопическим потугам ее переиначить. Повести «Подонок» Б. Иванова, «Поражение» Ф. Чирскова о драматическом исходе столкновения молодого поколения с существующей действительностью.

Во второй половине 1960-х годов молодая литература начала испытывать кризис. Битов заговорил о ее инфантилизме, Грачев пишет эссе, в которых пытается осмыслить истоки духовного и морального поражения своего поколения. Особенно чувствительный удар нанесло новое литературное поколение — «семидесятники». Их дистанцированность от всего советского была выражена радикальнее. Они презирали предшественников за их стремление инкорпорироваться в союзписательскую систему, приладиться к требованиям издателей. Они создали самиздат как постоянно действующий общественный институт. Демарши «семидесятников» были направлены как против официальных литературных авторитетов, так и против тех, кто в 60-е был кумиром либеральной читающей публики — от Евтушенко и Вознесенского до Бродского и Битова. Задачу книги лидера петербургских ниспровергателей Владимира Эрля «В поисках за утраченным хейфом» А. Скидан определил так: «…переписать „литературу“ таким образом, чтобы обрушить все ее здание, оставив зиять на его месте котлован заумного языка»[3].

Где проходит разграничительная черта между литературой «шестидесятников» и «семидесятников», подразумевая, что речь идет не о календарной границе, а о смене одного культурного проекта другим? Если главный герой независимой литературы шестидесятых — человек чувствующий, его мир — мир увлечений и душевных состояний и, соответственно, лирическая модальность текста служит выражением его контекстуального смысла, то в центре прозы семидесятых, прежде всего, человек, старающийся постичь смысл бытия. Для него чувственно воспринимаемый мир — иллюзия, ловушка для простодушного сознания.

Произведения, представленные во втором томе «Коллекции», дают читателю возможность почувствовать этот поворот в творчестве «семидесятников». В повести Бориса Кудрякова «Ладья темных странствий» помимо обыденного социального окружения есть еще «пустота», «антимир» и иные субстанции невидимых сил, открывающиеся человеку в случайностях яви и в сновидениях. Загадочность бытия и попытки проникнуть в его тайны — тема многих других прозаических произведений «семидесятников» («Пять углов» Бориса Дышленко, «Крысолов» Тамары Корвин, «Таксидермист, или Охота на серебристоухого енота» Ильи Беляева в «Коллекции» представлены).

Автор-«семидесятник» не воспринимал себя ни «частным лицом», ни государственным подданным. Он чувствовал себя «гражданином культуры без границ». Владимир Лапенков текстом «Раман» и Владимир Губин повестью «Илларион и Карлик» демонстрировали эту свободу внутри литературы, нарушая правила единства стиля, жанра, идентичности героев. Эти произведения сейчас представляются прологом петербургского постмодернизма. «Семидесятники» вернули Петербургу ауру мистического города. Если «шестидесятники» противопоставили языку партийных мифов язык конкретной предметности, то «семидесятники», напротив, занялись его дематериализацией, прокладывая дорогу прозе «условного реализма» — индивидуальному мифотворчеству.

«Вторая литература» в 1970-е годы продолжала пополняться произведениями прозаиков-«шестидесятников». В сборнике прозы 1970-х они представлены романтическими новеллами Александра Морева, «Хроникой детства Владимира Кузанова» Владимира Алексеева. Юрий Шигашов и Николай Коняев, входившие в литературу на переломе десятилетий, в своих рассказах продолжили традиции «молодой литературы», имеющей преданную читательскую аудиторию. Самиздатские и русскоязычные эмигрантские журналы публиковали неангажированные произведения тех и других.

К началу 1980-х годов в нашем городе независимые литераторы вместе с неофициальными художниками, рок- и джазовыми музыкантами, философами, переводчиками образовали автономную культурную среду. С помощью простых технических средств — машинопись, фотокопии, магнитофонные записи — они тиражировали свои произведения, устраивали выставки и концерты, в дискуссиях полуподпольных семинаров выходили на философский и социально-политический уровни осмысления исторической ситуации и, наконец, учредили собственные институции. Такими институциями стали «толстые» самиздатские журналы («37», «Часы», «Обводный канал» и др.), литературная Премия Андрея Белого, нелегальные конференции культурного движения и, наконец, Клуб-81 (1981–1988) с его многочисленными секциями. В середине 80-х годов литераторы, входившие в это объединение, выпускали восемь машинописных журналов, включая сатирический, детский и журнал новых переводов.

В конце 1970-х-начале 1980-х стало заявлять о себе новое литературное поколение — «восьмидесятники». Но прежде чем описывать возникшую в связи с этим ситуацию, посмотрим, какими вещами в эти годы пополнили неподцензурную литературу петербургские прозаики старших поколений. Подчеркнем, их произведения, критичные по духу, упреждали поток разоблачительной публицистики конца 1980-х — были написаны и напечатаны в сам- и тамиздате до Горбачева, до перестройки. Повесть Нины Катерли «Треугольник Барсукова» написана в 1980-м, Бориса Дышленко «Что говорит профессор» — в 1985-м, «Сокращение» Игоря Адамацкого — в 1986-м.