Чтение онлайн

Тоталитаризм стремился к абсолютному подчинению личности человека — и достиг этой цели оккупацией всей сферы публичности, прежде всего сферы публичного слова. Культурное и духовное развитие людей, их свободное общение было возможным лишь в частной жизни, в неформальных сообществах и в неофициальной культуре. Не встречая физического и политического сопротивления, тоталитаризм деградировал, все более осознавая паразитарную сущность своих репрессивных учреждений. Б. Дышленко описывает эту последнюю стадию «развитого» тоталитаризма. Повесть упреждала горбачевскую перестройку. Ее автор предсказал освобождение Сахарова из ссылки, его славу и… даже скорую смерть от инфаркта.

Дышленко — «семидесятник», а это значит, он был убежден в спасительной миссии культуры и в бессмертии ее созидателей. Его повесть заканчивается тем, что в опустевшей, опечатанной квартире профессора и после его смерти раздается его голос и стучит пишущая машинка. Лидия Гинзбург писала, что «историческая функция человека» в литературе превращается «непосредственно в структурный принцип персонажа». Эта конверсия нашла свое место в петербургской неофициальной прозе.

Сергей Носов. Название рассказа «Архитектурные излишества» (написан в 1983 году) отсылает к одной из достопримечательностей хрущевской эпохи: глава государства устроил разнос главным лицам нашего города за увлечение помпезными строительными проектами, в то время как трудящиеся обитают… Рассказ — отдаленный раскат этого начальственного грома, который стал вполне пригодным для выражения вмешательства в заурядную жизнь людей запредельных сил. Рассказ Носова — триллер, в котором граница между виртуальным миром и действительностью исчезает, таинственные силы могут увлечь человека в таинственный мир, где действуют неведомые для него законы.

Жертва триллера — Черенков, занимающийся «научной организацией труда», проблемами «инструктирования и консультирования». Он не догадывался, что, заступив по просьбе знакомого на сторожевой пост, оказался во власти аномалий, действующих на территории складирования символов эпохи — инвалидов монументальной пропаганды. Проверяющий посты — таинственный представитель «зоны» — устраивает Черенкову экзамен и выявляет ненужность его реального существования, так как, занимаясь научными проблемами власти, он не осознает, что власть не нуждается ни в науке, ни в самооправдании, да и он сам стал уже отработанным продуктом времени, он — «излишество».

Это одно из возможных толкований смысла рассказа. Принципиальная загадочность происходящего погружает читателя в «археологию неведомого»: кто этот поверяющий — посланец инфернального мира? сотрудник КГБ? «черный человек» — предвестник смерти? Или мистический Инструктор, материализовавшийся из науки управления Черенкова?

Николай Исаев. Автор уже обратил на себя внимание до написания «Почетной Шубы» иронической повестью с витиеватым названием «Странная вещь! Непонятная вещь! Или Александр на островах. Счастливая новогреческая пародия». Используя исторический материал разного происхождения, он создал что-то вроде «Картин из жизни Пушкина». В «Почетной Шубе» Исаев не столько занимает читателя сочиненной историей, сколько заключает его внутрь петербургской литературной традиции, которая служит материалом для создания аллегории той эпохи, когда город из военно-политического бюрократического поселения еще только восставал в своей метафизической и мифологической сущности.

Постмодернизм и барокко имеют много точек схождения: легализуют смешение высокого и низкого, интеллектуального и чувственного, античного и современного, обостряют противопоставления и сближают крайности, способны завершать стили эпох и зачинать новые. На эту мысль наводит повесть Исаева «Почетная Шуба». В ней мелькают призраки уже известных литературных персонажей и риторические фигуры русской литературы от Державина до Салтыкова-Щедрина, — будто литературные герои той поры продолжают жить, делать свою карьеру, а сам автор — не кто иной, как портной Петрович из «Шинели» Гоголя, а может быть, и сам Николай Васильевич: «Сколько раз уж приходилось писать о всякой дряни — и дрянь выходила! А как же иначе? Из чего возьмешься кроить — из того и сошьешь! А тут вот, наконец, — Петр Иванович, надворный советник». В сюжет запускается не гоголевская шинель, ставшая мифологемой русской литературы и национальной идеологии, а «Почетная Шуба» с царского плеча — дар чиновнику за усердную службу.

В том виртуальном пространстве, которое в «Почетной Шубе» создал Исаев, с естественным правом обитают странные создания фольклорного и литературного происхождения, люди-маски, происходят события, затрагивающие подсознательное культурной памяти. Автор искусно воссоздает тот языковой хаос, который царил в русской городской речи и в письменности XVIII века. Язык канцелярий, деловой жизни, претензий «учености», простонародные обороты — весь этот речевой разброд герои повести пытаются подчинить языку светской манерности.

Валерий Холоденко. Валерия Холоденко открыл Давид Дар — покровитель талантливой молодежи и проповедник идеи эротической мотивации художественного творчества. На выставке молодых художников он увидел акварели шестнадцатилетнего дарования, в которых «все было пронизано чувственностью и редким у теперешних рисовальщиков изяществом», — так позднее писал Дар. Пригласил в ЛИТО «Голос юности», которым руководил. Вскоре в Петербурге появился автор прозаических произведений, которые можно было характеризовать теми же словами, что и его графические произведения. Герой раннего романа Холоденко «Законы молитв» (1968), студент художественного училища, так спорит со своими учителями: «Они думали, что сначала была линия, потом Бог и только в самом конце — слово. Все ерунда — сначала был я, потом Алька, потом слово, которое я ей сказал только на третьем курсе. „Какая ты удивительная“, — сказал я». Религиозным отношением к телесности Холоденко был близок петербургским поэтам Леониду Аронзону, Елене Шварц, Александру Миронову.

Читатели, воспитанные на традиционной литературе, «Законы молитв» и последовавшие за ним произведения Холоденко воспринимали как не совсем «приличные», — автор посягнул говорить о том, что должно, они считали, остаться интимной и стыдной стороной человеческого существования. А между тем творчество молодого литератора нельзя было отнести ни к натуралистической, ни к порнографической литературе. Он описывал, как преображается мир, когда на него смотрит влюбленный человек. Сартр это состояние описывал как «другой план существования своей фактичности», когда «сознание хочет быть телом, и только телом».

Официальные издатели, не отказывая автору в таланте, кое-что соглашались публиковать, но с уродующими текст купюрами. И все же у Холоденко был свой восторженный читатель. Писательница Руфь Зернова направила Валерию письмо, в котором его роман, прочитанный в машинописной копии, назвала вещью «значительной и изумляющей», которая «обещает в вас художника, способного облечь в слова любые человеческие порывы». Довлатов говорил, что учился писать у Холоденко. Бродский в Америке предпринимал попытки опубликовать его прозу, но не мог найти достойного переводчика.

Повесть «Мост», представленная в сборнике, вероятно, стала последним законченным произведением прозаика. В ней рассказывается о драматической судьбе эротомана. Ее герой говорит, что возненавидел «свое дикое и неуемное желание любить. Вообще любить кого бы то ни было». Но он так и не покинул царство эроса, все более погружаясь в темные, опасные и влекущие к себе глубины эротических состояний, до галлюцинаций, до навязчивых образов, становящихся символом его судьбы. Один из таких символов — «мост», который может соединить любовной связью двух мужчин.

В дискуссиях начала XX века в контексте размышлений о человеке будущего обсуждался вопрос, не задана ли бисексуальность самой природой человека. Герой Холоденко получает ответ на этот вопрос из прорывов в бессознательное. В снах, галлюцинациях, спонтанных поступках, в самом языке повести оживают таинственные и роковые законы эроса.

Повести Сергея Коровина «Изобретение оружия» и «Приближаясь и становясь все меньше и меньше», последняя в этом сборнике представлена, посвящены одной теме — становлению мужчины. Примечателен эпиграф, взятый из «Опытов» Монтеня (глава «О каннибалах»): «Поистине, до последнего своего вздоха они не перестают держать себя вызывающе…» Слово «первобытный» нередко употребляется, когда характеризуется возрастная протестность молодых людей, которая, как говорилось выше, собирает в мощный импульс критическое осмысление культуры и сексуальность, волю к самоутверждению и вызов нравам отцов.