Чтение онлайн

Реальный быт, который человек начинал познавать, как только он являлся на свет, — мир коммунальных квартир со склоками и конфликтами, часто затягивающимися на «всю оставшуюся жизнь», с соседством на жалких квадратных метрах жилья любви и разврата, материнского подвига и эгоизма детей, бомжа и застенчивого интеллектуала, с бесконечными очередями, подвергающими психику человека серьезным испытаниям, — оборачивался внутривидовой борьбой, самой жестокой и, хуже всего, абсолютно бесперспективной. Все эти мучительные проблемы считались недостойными пера патентованного советского писателя.

Повесть «Треугольник Барсукова» о житье-бытье населения одного петербургского дома нарушала табу — рассказывала о том, о чем знали все, но что при этом должно было оставаться секретом, как архипелаг ГУЛАГ и многое другое. Автор не пытается представить «Треугольник…» исключением, напротив — границы общего неблагополучия расширяются: «Нам и без Бермудского треугольника есть чего бояться: войны с Китаем, тяжелой продолжительной болезни, бандитизма отпущенных по амнистии, своего непосредственного начальника и еще кого-то неведомого, кто не ест и не спит, а денно и нощно дежурит у нашего телефонного провода, чтобы узнать, что же мы говорим о погоде».

Об издании повести советским издательством не могло идти и речи — «Треугольник…» был опубликован в США в альманахе «Глагол». Последовали звонки из Союза писателей. Н. Катерли советовали немедленно отправиться в КГБ и заявить о том, что повесть опубликована против ее желания. Хвалебная рецензия на только что вышедшую книгу «Окно» исключается из номера журнала «Звезда», подготовленного к печати. Появился и тот, «кто не ест и не спит», — начальник отдела КГБ по борьбе с идеологическими диверсиями: предупреждение, попытка завербовать… Описание встречи писательницы с офицером КГБ могло бы стать продолжением повести.

Люди, живущие в «треугольнике», не в состоянии изменить свою жизнь. В этом, собственно, заключалась сущность эпохи застоя. Смерть, тюрьма, эмиграция — вот практически и все возможности вырваться из него. Однонаправленный характер истории, провозглашенный марксистско-ленинским учением, привел не к «сияющим вершинам коммунизма», а к социальному тупику и распаду. Рассказы Сергея Федорова и Василия Аксенова — об этом.

Сергей Федоров в рассказах «Куда идем мы с Пятачком…», «Формалистика казуса», «Наказание», «Боец», «Далеко до снега», «Капитуляция» описал горький итог духовной и социальной деградации с краткостью «истории болезни». Персонажи новелл одиноки, разочарованы, несчастны, при этом не в состоянии осознать происхождение своих неудач. Жизнь становится все более запутанным клубком непонятых и нерешенных проблем. Может показаться, что жизнью персонажей рассказов распоряжаются случайности, в действительности же верх над ними берет процесс социального разложения.

Персонажи новелл общаются невнятицами своего неосмысленного опыта, «вставками» молчания. Не понимая себя, они не могут услышать и собеседника. В 1978-м Борис Гройс констатировал: «В СССР накоплен уникальный опыт — общаться, не понимая друг друга». С. Федоров не теоретизирует — новеллы предлагают прислушаться к тому, как люди вокруг нас говорят друг с другом.

История страны стала конвейером, утилизирующим человеческие жизни. С конвейера сходят не герои и подвижники, а люди, сломленные духовно и физически. Не знавшие к себе сострадания, они не способны и сострадать. Травматический опыт находит выход в отношениях с ближними вспышками агрессивных эмоций — от нежелания понять другого до немотивированной ненависти к человеку, «оказавшемуся под рукой». Русский национальный характер лишился отзывчивости, доверчивости и добродушия. В рассказе «Капитуляция» положение квартирной соседки обозленного судьбой инвалида безнадежно. Ее упования на то, что «общественность» может воспитать бывшего фронтовика, напрасны. В гражданской коммунальной войне калека держит себя «героем». «Ты у меня капитулируешь!» — угрожает он старой и такой же одинокой, как он сам, женщине. И соседка капитулирует — умирает…

Василий Иванович Аксенов (не тот Аксенов, который давно уже живет в Калифорнии, а наш — петербуржец) уже более двадцати лет описывает в романах и рассказах жизнь родного сибирского села Ялань и, вероятно, продолжит повествовать о селе и впредь, как писал Уильям Фолкнер о жителях Йокнопатофа — вымышленной местности где-то на юге Соединенных Штатов.

Былинные масштабы хвастовства в разговоре нетрезвых Егора Фоминых и его соседа-немца Ивана Мецлера — это народная мифология времен социализма. Утратив связи с традициями национальной жизни, взамен усвоившие «современность» как что-то сказочное и потустороннее, они ведут разговоры, которые кажутся забавными до тех пор, пока вдруг не поймешь, что за всем этим — жалкая попытка самоутверждения, а главное — попытка скрыть от самого себя ужасающий итог своей жизни.

Рассказ написан языком, который не только непереводим на другие языки, но и на литературный русский, язык рассказа — продукт конкретного времени, того пространства, которое носит название Ялань. На читателей одновременно воздействуют и магия «первой встречи» с персонажами новеллы, и магия «расставания навсегда». Было бы ошибкой «Ну надоела» относить к рассказам бытового плана. Это глава из экклезиаста XX века. Где-то «разбрасывают камни», в России — поджигают свои дома.

Борис Дышленко. В сборнике, посвященном прозе 1970-х годов, творчество Дышленко было представлено повестью «Пять углов», замечательно продолжившей традицию петербургской мистериальной прозы. Не меньшую известность в 1970-е годы ее автору принесли циклы «Правила игры» и «На цыпочках». Дышленко развивал ту разновидность прозы, которую можно назвать «условным реализмом», который независимая литература противопоставила социалистическому реализму. Особенности «условного реализма» легко понять из обмена репликами редактора издательства «Советский писатель» с Б. Дышленко по поводу его повести «Мясо»:

«Редактор: Под вымышленной страной вы, кажется, имеете в виду Советский Союз? Узнается природа Средней России.

Автор: Хорошо, я посажу кактусы. Кактусы не растут в Советском Союзе.

Редактор: Один из ваших героев носит русскую фамилию — Шедов.

Автор: Хорошо, он будет у меня Шедоу».

После множества подобных поправок повесть была все-таки отклонена. Ибо ее действие могло быть перенесено на Луну или в доисторическую эпоху, но все равно оказывалось бы — ее автор пишет о Советском Союзе, ибо в ней воспроизводились условия существования людей в тоталитарном обществе.

В прозаических циклах главный герой оставался тихим, деликатным, законопослушным человеком. Подозрение он вызывал своей приверженностью к частному образу жизни, в то время как власть хотела, чтобы подданные проявляли энтузиазм, поддерживая агрессивный и репрессивный дух ее политики. Дышленко описывает состояние героя, совпадающее с клинической картиной симптомов мании преследования. В повести «Антрну» герой спасается от «десанта» (так в стране называлась организация госбезопасности) в общине глухонемых.

Повесть «Что говорит профессор» (самиздатский журнал «Часы» опубликовал ее в 1985 г.) при первом чтении удивляла метаморфозой главного героя прозы Дышленко 1970-х годов. Перед нами уже хорошо известный характер человека деликатного, мягкого, погруженного, казалось бы, исключительно в приватную жизнь; но теперь, ради своей безопасности, он не принуждает себя к молчанию, напротив, — ничто не может лишить его права говорить о том, что он думает. Высказывания профессора хотят знать в страна и за рубежом — там книги его публикуют, а его речи транслируют радиостанции. Служба безопасности («экстрасенсы») получила директиву заставить профессора замолчать любыми способами.

Аллюзия более чем прозрачна — академик Сахаров, на положении ссыльного в это время находившийся в г. Горьком, был обложен со всех сторон целым подразделением КГБ. Но и в образе жизни самого автора повести много сходного с жизнью персонажа повести. Его личная жизнь год за годом состояла из перемещений от дома в котельную и возвращений домой, неизменно со старым портфелем, с неизменной пишущей машинкой. И как в доме профессора, машинка Дышленко стучала, описывая страну и предсказывая ее будущее. В повести «Что говорит профессор» Дышленко подводит итоги своего анализа советского социума.