Чтение онлайн

Игорь Адамацкий. Творческая биография И. Адамацкого совпала с формированием первого послесталинского литературного поколения. Учился в Библиотечном институте, читал тех же авторов, которых читали его сверстники — Хемингуэя, Ремарка, из русских — раннего Маяковского, Хлебникова, Крученых, Александра Грина, бурно реагировал на венгерские события, на выставку живописи Пикассо в Эрмитаже, посещал литературное объединение института. О том времени писал: «Складывались не только литературные интересы, складывались характеры… которые со временем должны были понести груз поступков».

Поступки: участвовал в выпуске самиздатского журнала «Ересь». Первая официальная публикация не где-нибудь — в органе горкома партии «Вечерний Ленинград»: газета поместила разгромную статью о «Ереси» под названием «Смертяшкины» с цитированием стихов Адамацкого; вошел в студенческую подпольную организацию Револьта Пименова, главная задача которой состояла в гражданско-политическом просвещении соотечественников. Допросы, судебный процесс, изгнание из комсомола и института. По сходному поводу отчислен из аспирантуры ИРЛИ в 1971 году.

Творческая активность Адамацкого стала особенно высокой в конце 1970-х — и в 1980-е годы, когда он сблизился с редколлегией журнала «Часы», принял участие в организации первого независимого литературного объединения в СССР Клуба-81 (в течение нескольких лет избирался его председателем). В эти годы им написано несколько повестей, рассказов, книга притч.

Дом, в котором живет главный герой повести «Сокращение», — красноречивая метафора переживаемой эпохи. Дом крепился, «как предрассудок, озлобленно-равнодушный к переменам, стоял насмерть, как форпост косности, основательно и надолго, как тюрьма». Дом подлежит сносу, но власть занята «неотложными юбилеями». Как авторы многих других произведений, представленных в сборнике, Адамацкий вводит в повесть фантастические и полуфантастические элементы, которые в основном связаны с обозначением ИНСТАНЦИЙ государственной власти. Вставки в текст хроникальных сообщений о пожарах, наводнениях и других бедствиях, с многоточиями, предлагающих читателю самому их заполнить, — яркая аранжировка происходящего.

Борис Тимофеевич — советский Акакий Акакиевич. Он служит в одной из бесчисленных контор. Его ангел-хранитель «обречен на бездеятельность», ибо настоящего советского человека можно без колебаний занести в святцы: послушен, терпелив, привык обходиться немногим. Увольнение с работы преданного делу служаки — абсурд, но абсурд в неофициальной литературе больше, чем тема. Это свойство самой советской действительности. Возникает вопрос: как жить в стране абсурда?

Если по правилам конформизма, — тогда это проблема маски и искусства ее носить. Если отстаивать право быть личностью, тогда проблема оборачивается поиском своей позиции, сопротивлением всеобщей обезличенности, интересом к философии персонализма и в итоге присоединением к той среде, в которой думают так же, как ты, а заповедь «не высовывайся!» становится признаком социального идиотизма. Герой повести услышал призыв к защите личного достоинства от гардеробщика. От кого еще его можно было услышать, как не от лифтеров, кочегаров, сторожей с высшим образованием! Или от двух лауреатов Нобелевской премии, но один из них выдворен из страны, а другой сослан в город Горький. (Заметим, академик Андрей Сахаров присутствует и в повести «Шмон» В. Кривулина, и в повести «Что говорит профессор» Б. Дышленко).

Герой «Сокращения» балансирует между отвагой протеста, надеждами на перемены — и чувством своего бессилия, невозможностью вырваться из царства абсурда. Однако восприятие окружающего мира не лишено единства — герметизма иронии, которая спасает сознание от шизофренического паралича и является опознавательным знаком всей неофициальной литературы. Ироническим было отношение к любому партийно-государственному (официозному) тексту: ирония предупреждала — перед нами вранье, но также и к тексту собственному как к одному из видов авторского аутодафе: власть карала своевольное творчество. Ирония восходила к противоречию между человеческой личностью и системой — к невозможности устранить как систему, так и личность и к абсурду одновременного существования партийного мифа и реальной действительности. Можно сказать, что ирония — это единственное состояние ума человека, позволяющее в эпоху тоталитаризма реалистично воспринимать действительность.

У Адамацкого Империя — уже пережиток. Дом, переставший быть жилым, рушится. Воздух повести пронизан таинственной и неотвратимой стихией перемен. Симптоматичен конец повести: от террора службы государственной безопасности героя спасает искусство, он уходит в виртуальный мир картины, созданной вольным художником.

Евгений Звягин. Воспоминания и статьи, посвященные петербургской независимой культуре, часто ограничиваются рассказами и пересказами полулегендарных-полуанекдотических эпизодов из ее истории. Стороннему наблюдателю может показаться, что жизнь «неофициала» — это праздничная беззаботная феерия: свободная талантливая братия проводит время в веселых компаниях в гостеприимных домах и кафе. В действительности же все крайности безбытного существования: ранние болезни и короткие жизни, душевные срывы, психиатрические больницы и массовая эмиграция — именно из этой среды. Парадокс имеет объяснение.

Неписаный кодекс добровольных сообществ, поставленных в экстремальные условия существования, запрещает жаловаться, роптать на свою судьбу. «Не порти настроение, иди туда, где тебе будет хорошо, никто тебя здесь не держит». Один из культовых ритуалов неофициальной среды — «фронтовая выпивка», ее повод: «Мы еще живы! Лови момент!» В этом ритуале содержалась инъекция бодрости, заглушающая сознание своей безрадостной участи. Повесть «Сентиментальное путешествие вдоль реки Мойки, или Напиться на халяву» Евгения Звягина — одно из немногих повествований, в котором автор обратился к теме неофициальной культуры, к нравам ее среды и реальным судьбам ее обитателей как ее участник и как резонер.

«Путешествие вдоль реки Мойки…» — это рассказ о Голгофе свободного художника. Освободившись от социальных пут, эстетических запретов, семейных обязательств, сведя свои потребительские запросы к элементарным, он оказывался в вакууме неограниченной духовной свободы. Но одаренность без творческого честолюбия и фанатичной веры в свое призвание редко могла проявить себя в полной мере в условиях того времени. Герой повести произносит горячий монолог о тех, с кем разделяет свою судьбу: «…страшные видом, сильны они духом и провидящим зрением!» — но сам терпит поражение в борьбе с соблазнами неограниченной свободы. Гамлетовская альтернатива «Быть или не быть» (имя датского принца в повести упоминается) для художника оборачивалась вопросом: «творчество или кайф?». Взять кисть и встать к мольберту или, скажем, направиться в «Сайгон»…

Соблазны кайфа все глубже погружали в зависимости от алкоголя, «травки», сексуальных перверсий и, как героя Е. Звягина, могли привести в «дурдом». На своем пути художник проходит круги социального чистилища: «алконавты», ученые чудаки, хиппующая молодежь, сатанисты — все они бегут от действительности, у всех свой кайф. В описании этого теневого мира ощущается влияние прозы Константина Вагинова, с ее травестированием бытовых подробностей жизни «творцов» и художественной среды, с сохранением насмешливо-иронической интонации даже тогда, когда повествование касается драматических коллизий (Вагинову посвящено эссе Е. Звягина «Письмо лучшему другу»). В этой тональности написаны заметки о неофициальной литературе К. Кузьминского, С. Довлатова, В. Уфлянда и других мемуаристов.

Нина Катерли. Немногие авторы этого сборника могли бы сказать о юной поре своей жизни, как Катерли, что в «мире взрослых» — а это был мир семей привилегированных писателей — она чувствовали себя «уютно и защищенно». В автобиографическом повествовании «Кто я?» Н. Катерли отмечает, что в школьные годы и позднее, работая инженером в НИИ, ощущала дистанцию между собой и другими, «надевала на себя маску», «переставала быть собой». И в то же время «буквально исследовала людей, лезла в их души». Ей хотелось знать, как живут эти другие.

И что же открыла Нина Катерли? — «Треугольник Барсукова».

В советской городской прозе послесталинского периода мы не найдем произведений, в которых повседневность современников становилась предметом, достойным внимания и описания. Подлинная жизнь, согласно официальной идеологии, протекала там — на лесах строек и в цехах предприятий, на колхозных полях и в научных лабораториях, — там велась страстная борьбы за выполнение плана, передовую технологию, там было место подвигу и высоким чувствам. Быт — это место, где человек спит, за обеденным столом ведет разговоры с домочадцами о захватывающей романтике социалистического труда.