Чтение онлайн

Артём, находясь в самом аду своего распадающегося сознания, уловил эту мысль. Это был ключ. Не паттерн нового желания. Паттерн состояния. Паттерн бытия. Хотейска. Здесь и сейчас, в эту самую ужасную ночь.

Суть не в том, чего они хотят. Суть в том, кто они есть. И это «есть» было проще, глубже и сильнее любого «хочу».

— Держись… — он мысленно проскрежетал, и его мысль была похожа на искру, высеченную в полной темноте. — Собирай… соединяй… не в «хочу»… собери это в «есть»… в «мы есть»… такие, какие есть… сейчас…

Это было невыносимо трудно. Почти невозможно.

Удерживать разрушающуюся связь, пропускать через себя адский поток, и при этом помогать Вере собирать рассыпанные чувства в единую, целостную картину — это превышало пределы человеческих возможностей.

Они оба были на самой грани.

Артём чувствовал, как тёмные, пульсирующие пятна плывут перед его внутренним взором, поглощая последние островки ясности. Он начал забывать, кто он, где он, что происходит. Оставалась только функция: пропускать поток. Стабилизировать. Направлять.

Вера теряла связь с собственным телом. Её сознание растворялось в океане чужих эмоций, она переставала отличать свои чувства от чувств тысяч незнакомцев.

Ещё немного — и они оба исчезнут. Растворится в этом пси-буреве, станут его безликой частью, двумя каплями в чудовищном ливне безумия.

Но они держались. Держались друг за друга не физически, а тем, что было глубже любой физики.

Артём — своей слепой, фанатичной верой в систему, в порядок, в функцию, которая теперь была им самим. Вера — своим циничным, едким, яростным упрямством, которое теперь стало её единственной опорой, последним бастионом личности.

Их индивидуальности, их воспоминания, их боль, их страхи, их сила — всё это сплеталось в единый, живой, страдающий, но не сдающийся клубок. В один сложный, немыслимый, но работающий механизм.

Система и душа.

Регламент и порыв. Порядок и хаос. Логика и чувство. Педантичный инженер и циничная журналистка.

Всё смешалось в них, переплавилось в горниле общей боли и отчаяния, и родилось нечто новое. Не человек. Не устройство. Нечто третье. Союз. Симбиоз. Целое, большее суммы частей.

И в этот момент предельного слияния, в этой точке абсолютного отказа от себя ради другого, они вместе, как одно существо, совершили невозможное. То, что не мог сделать ни «МЕЧТАтель», ни любой магический артефакт.

Они взяли этот собранный, хрупкий, но невероятно плотный паттерн «состояния города» — все эти страхи, надежды, усталость, любовь — и не стали пытаться превратить его в новое желание. Не стали создавать из него щит или меч.

Они просто… выпустили его обратно. В тот же Эфир, что был отравлен. Но выпустили не как команду, не как просьбу, не как заклинание.

Они выпустили его как

факт

Как

напоминание

Как громкое, чистое, неоспоримое заявление о существовании.

«МЫ ЗДЕСЬ. МЫ ТАКИЕ. МЫ БОИМСЯ, НАДЕЕМСЯ, УСТАЛИ, ЛЮБИМ. И ЭТО — НАША РЕАЛЬНОСТЬ. НЕ ТА, КОТОРУЮ НАМ НАВЯЗЫВАЮТ. НЕ ТА, КОТОРУЮ МЫ САМИ ПРИДУМЫВАЕМ В СВОИХ САМЫХ ТЁМНЫХ ФАНТАЗИЯХ. НАША. НЕИДЕАЛЬНАЯ, БОЛЬНАЯ, УСТАЛАЯ, НО — НАША. И МЫ ЕЁ НЕ ОТДАДИМ.»

Тишина после схватки была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, наполненной остаточными вибрациями разряженной магии, приглушёнными стонами, отдалённым воем сирен и тяжёлым, прерывистым дыханием двух людей, лежащих под старой липой. Артём, придя в сознание, первым делом ощутил эту тишину как физическое давление на барабанные перепонки. Потом вернулась боль — разлитая по всему телу, глухая, ноющая, с отдельными острыми вспышками в груди, где «Осколок» прожигал плоть, и в висках, где лопнули капилляры. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо, усеянное редкими, неяркими звёздами, проглядывающими сквозь дымовую завесу над городом. Его сознание, недавно бывшее гигантским процессором, обрабатывающим океан данных, теперь представляло собой пустую, выжженную пустыню. Мысли возникали с трудом, медленно, как капли смолы.

Жив. Дышу. Вера...

Он с трудом повернул голову. Она лежала рядом, на боку, лицом к нему. Её глаза были закрыты, ресницы, слипшиеся от крови и снега, лежали на синяках под глазами. Из носа и ушей струйками текла алая кровь, яркая на фоне бледной, почти прозрачной кожи. Но губы были сжаты в тонкую, упрямую линию, а грудь поднималась и опускалась ровно, пусть и поверхностно. В её сжатой в кулак руке, прижатой к груди, сквозь прожжённую перчатку слабо светился жетон Деда Михаила — ровным, тёплым, медным светом, который, казалось, согревал её изнутри. Морфий, свернувшись в тугой, мохнатый клубок у неё на шее, походил теперь на маленького, спящего зверька из старой сказки, и его шерсть переливалась тем же успокоительным золотом.

Она жива. Они оба живы.

Артём попытался приподняться на локте, но тело не слушалось. Мышцы отказывались подчиняться, словно были перерезаны. Он лишь смог перекатиться на бок, чтобы лучше видеть её. И в этот момент их взгляды встретились. Вера открыла глаза. Они были такими же зелёными, острыми, но сейчас в них не было ни цинизма, ни ярости, ни даже боли. Была лишь глубокая, бездонная усталость и... понимание. То самое понимание, которое родилось в муках синхронизации и теперь прошло через горнило совместного кошмара. Она смотрела на него, и ему не нужно было слов, чтобы знать, что она чувствует. Он чувствовал то же самое. Пустота. Тишина. И странное, необъяснимое спокойствие поверх всего этого.

Она медленно, будто каждое движение давалось с невероятным трудом, разжала кулак. Жетон, тёплый и влажный от пота и крови, лежал на её ладони. Медный свет пульсировал в такт её слабому пульсу. Она посмотрела на жетон, потом на Артёма, и её потрескавшиеся губы дрогнули в попытке улыбнуться. Не получилось. Просто уголок рта дёрнулся.

— Глупо... — прошептала она, и голос её был хриплым, разбитым, но узнаваемым. — Драться... из-за куска металла... и тихих мыслей...

— Не из-за... — с трудом выдавил Артём, его собственный голос звучал как скрежет ржавых петель. — За... них. За право... иметь их.

Она кивнула, едва заметно, и закрыла глаза снова, как будто даже этот короткий диалог отнял последние силы. Артём тоже закрыл глаза, погрузившись в наблюдение за собственным разрушенным телом. Но странное дело — несмотря на боль, на опустошение, на чувство, что его буквально разобрали на молекулы и собрали обратно кое-как, где-то в самой глубине, под всеми слоями усталости, теплилась искра. Не триумфа. Не победы. Облегчения. Они сделали что-то невозможное. Они не просто победили. Они... остались собой. И сохранили город.

Его размышления прервал голос в наушнике. Сначала это были просто помехи, потом обрывки слов, и наконец голос Стаса Воробьёва, но не такой, каким Артём привык его слышать — устало-циничный, с подтекстом. Этот голос был чистым, без примесей, и в нём звучала тревога, граничащая с отчаянием.

–...Каменев! Полякова! Чёрт вас дери, ответьте! Если вы живы, дайте знать! Любой сигнал!

Артём снова поднёс дрожащую руку к уху, к микрофону. Он понял, что связь работает только в одну сторону — он слышит, но его микрофон, судя по всему, сгорел вместе с «Осколком». Он попытался пошевелить языком, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.