Чтение онлайн

Он физически чувствовал пустоту в груди на месте «Осколка». Не боль — её заглушили экстренные анальгетики из аптечки ИИЖ, — а именно пустоту. Как будто вырвали кусок системы жизнеобеспечения. Он был голым проводником, через который прошел разряд такой силы, что должно было разорвать в клочья. Но он выдержал. Они выдержали.

Рядом, почти касаясь его плеча, сидела Вера. Она сгорбилась, обхватив колени руками, уткнувшись подбородком в колени. Её рыжие волосы, выбившиеся из пучка, слиплись от пота и снега, на щеке темнел свежий синяк. Морфий на её плече не был больше ни клубком теней, ни саркастичным барсучком. Он представлял собой просто тёплое, аморфное пятно тусклого медного цвета, слабо пульсирующее в такт её дыханию. Казалось, он тоже был опустошён до дна, выжат, как губка.

Они не разговаривали. Не потому что нечего было сказать, а потому что слова казались сейчас излишними, почти кощунственными. Они просто сидели, слушая, как возвращается к жизни город, который только что балансировал на грани распада.

Артём машинально, по инерции служащего, попытался мысленно составить отчёт. «31 декабря, 00:15. Операция «Благодарение». Цель: нейтрализация широкополосного эфирного возмущения, инициированного субъектом Л-9 (Левин). Метод: наложение коллективного эмоционального паттерна «основной тон Хотейска» на аномальный сигнал. Результат...» Он споткнулся. Как описать это? «Результат: успешная интерференция, приведшая к коллапсу агрессивной эмиссии и стабилизации фона в радиусе...» Нет. Это были пустые слова. Настоящий результат был вот он: тишина. Смех на площади. И эта невыносимая, сладкая усталость.

Он вспомнил момент, когда их сознания слились в один поток. Он не просто видел её мысли — он ощущал их кожей: жгучую ярость, скрывающую беспомощность, колючий скепсис, оборачивающийся одинокой тоской, и где-то на самом дне — хрупкую, едва живую надежду, которую она сама давно похоронила под слоями сарказма. А она… она видела его: бесконечные коридоры правил, построенных как крепостные стены, за которыми прятался испуганный мальчик, до сих пор ждущий, что мама вернётся, если всё делать правильно. Она почувствовала холод его пустоты на месте «Осколка» — и ужаснулась. Они были обнажены друг перед другом до последней мысли, до самой постыдной слабости. И это было страшнее любого боя.

Его мысли прервал мягкий скрип снега. К ним подходил Дед Михаил. Старик шёл неспешно, опираясь на свою сучковатую палку. Его лицо, испещрённое морщинами, было спокойно, как поверхность лесного озера утром. Он остановился перед ними, окинул обоих долгим, внимательным взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую нежность.

— Лёд выдержал, — произнёс он тихо, голос его был хриплым, но твёрдым. — Все прыгали, кричали, а он — выдержал. Потому что лёд крепкий не там, где его не трогают. А там, где его испытывают. И он держит.

Он посмотрел на колодец, на чёрную, неподвижную воду, в которой теперь отражались только гирлянды да редкие звёзды.

— Вы — хорошие трещины, — добавил он неожиданно и, кивнув ещё раз, развернулся и пошёл прочь, растворяясь в предрассветной полутьме, как ещё один дух этого вечно странного города.

Артём перевёл на него взгляд, но старик уже скрылся. «Хорошие трещины». Возможно, это была самая точная оценка их деятельности за всю ночь. Они не починили систему. Они её потрескали, чтобы она могла дышать.

Следом, почти сразу, подошёл Стас Воробьёв. Он выглядел так, будто прошёл через мясорубку и был собран обратно на скорую руку. Его шинель была в копоти и подпалинах, лицо серое от усталости, но в красных от бессонницы глазах горел холодный, ясный огонь — огонь человека, который держит ситуацию под контролем, даже если этот контроль висит на честном слове. В руках он нёс два армейских термоса.

Не говоря ни слова, Стас поставил термосы на ступеньку между Артёмом и Верой. Металл глухо звякнул о камень. Он постоял секунду, глядя куда-то мимо них, в сторону ратуши, где уже гас последний отблеск странного света, потом коротко кивнул — самому себе, кажется, — развернулся и зашагал прочь, к кучке техников ИИЖ, возившимся с оборудованием у фасада.

Через несколько минут появилась Любовь Петровна. Она шла осторожно, подбирая подол длинного клетчатого плаща, в руках у неё был небольшой ридикюль. Остановившись, она молча достала из сумки два пакетика с сухим чаем и два пластиковых стаканчика, аккуратно положила рядом с термосами.

— От себя, милые, — сказала она без всяких предисловий. — Там, в этих казённых, наверняка та же бурда, что и всегда. А это — настоящий каркаде. Согревает душу, а не просто желудок.

Она посмотрела на Веру, на её посеревшее лицо, и её взгляд смягчился.

— Ты, девочка, держись. Твой пушистый комок ещё отойдёт. Он просто в шоке — никогда столько искренности за раз не пропускал. — Она потянулась, поправила очки. — А тебе, Артём Ильич, передают низкий поклон из архива. Ваши корректировки в картотеку «Нестандартных резонансов» спасли три папки от списания в макулатуру. Так что считайте, что вы сегодня полезны вдвойне.

И, не дожидаясь ответа, она так же бесшумно удалилась, оставив после себя лёгкий запах лаванды и пыли.

Тишина снова сомкнулась. Только где-то далеко кричала девчонка: «С новым годом!» — голос был счастливым, ничего не подозревающим.

Вера первой пошевелилась. Она медленно, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, протянула руку к термосу. Пальцы её дрожали, но она ухватилась за него, открутила крышку. Оттуда поднялся густой, обжигающий пар, пахнущий чем-то травяным, горьковатым и невероятно родным.

Она поднесла термос к лицу, вдыхая пар, и её глаза на мгновение закрылись. Потом сделала маленький глоток, сморщилась и хрипло, почти беззвучно произнесла:

— Знаешь, а кофе у тебя был отвратительный.

Голос её был сорванным, в нём скрежетали все крики, все заклинания, весь стресс этой ночи. Но в словах была та самая, знакомая, едкая нота. Она возвращалась к себе. К своей броне.

Артём не открывал глаз. Он сидел, откинув голову назад, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань пальто. Услышав её слова, уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки.

— Это был чай, — ответил он так же тихо, голос его звучал как скрежет наждака по металлу. — Согласно протоколу о восстановлении ресурсов после экстремальных эфирных нагрузок. Пункт 2-А. «Горячее витаминизированное питье на основе иван-чая с экстрактом родиолы розовой для стабилизации пси-фона оператора».

Он произнёс это на одном дыхании, автоматически, как зачитывал сотни подобных пунктов за свою карьеру. И в этой абсолютной, сюрреалистичной уместности цитирования регламента в момент, когда мир только что не разлетелся на куски, было что-то невероятно смешное.

Сперва Вера лишь фыркнула — короткий, хриплый выдох. Потом из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на попытку кашля. Но это был смех. Тихий, надтреснутый, лишённый всякой иронии, чистый смех полного, абсолютного истощения.