Чтение онлайн

–...Вижу вас на камерах... у колодца... вы лежите... двигайтесь, если можете! — голос Стаса стал чётче, в нём появились нотки командного тона. — Говорит Воробьёв. Ситуация под контролем, но нестабильна. Волна эмиссии с фабрики прекратилась. Машина Левина вышла из строя. Но остаточные явления по всему городу. Люди в шоке. Много пострадавших. На площадь выезжают медики и наши группы. Держитесь. Мы идём к вам.

Артём попытался кивнуть, поняв, что его всё равно не видят. Он посмотдел на Веру. Она, кажется, тоже слышала — её брови слегка сдвинулись. Хорошо. Помощь близко. Осталось только продержаться. Он позволил сознанию снова поплыть, сосредоточившись на дыхании. Вдох. Выдох. Снег под щекой холодный. Откуда-то доносится плач. Или смех? Сложно отличить.

Но его инстинкты инженера, выжженные, но не уничтоженные, ещё работали. Часть его разума, всё ещё связанная с остатками интерфейса «Осколка», фиксировала изменения в энергетическом фоне. Да, мощная волна сырого Эфира прекратилась. Но в воздухе висели её последствия — как рябь на воде после брошенного камня. И где-то на краю его восприятия маячила другая аномалия. Не мощная, но... целенаправленная. Злая. Обиженная.

Он заставил себя открыть глаза и посмотреть на балкон ратуши.

Кирилл Левин всё ещё стоял там.

Он не двигался. Он смотрел вниз, на площадь, на двух лежащих у липы людей, на медленно приходящих в себя горожан. Его фигура, освещённая снизу, казалась вырезанной из чёрного льда. На его лице не было ни ярости, ни ненависти, ни даже разочарования. Было недоумение. Глубокое, детское, обидное недоумение. Он смотрел, как будто наблюдал за экспериментом, который по всем законам логики должен был дать один результат, а дал совершенно противоположный. Он не понимал.

Артём видел это даже на таком расстоянии. И в этот момент он почувствовал не злорадство, не торжество, а странную, почти жалость. Кирилл был гением. Безумным, опасным, но гением. Он создал невероятную машину, подчинил себе raw-магию, заставил работать то, с чем Институт боролся десятилетиями. И он проиграл. Не силе, не хитрости. Чему-то, чего он, в своей гениальной ограниченности, понять не мог.

Кирилл медленно поднял голову, его взгляд скользнул по площади, по колодцу, по ёлке, и наконец остановился на Артёме. Их взгляды встретились через сотню метров задымленного, морозного воздуха. И в этот миг Артём увидел в глазах Кирилла не просто недоумение. Он увидел вопрос. Немой, кричащий вопрос: «Как?».

Артём не смог бы ответить, даже если бы захотел. Но он знал ответ. Ответ был разбросан по всей площади, в каждом человеке, который, потирая виски, помогал подняться соседу, в каждой матери, прижимающей к груди плачущего ребёнка, в каждом старике, с недоумением оглядывающемся вокруг. Ответ был в тихих желаниях, которые не громче шёпота, но вместе звучат громче любого крика.

Кирилл, кажется, прочёл этот ответ в его взгляде. Потому что его лицо исказилось. Сначала просто дрогнуло, потом на нём появилась гримаса — не ярости, а чего-то более глубокого, более личного. Обиды. Той самой детской обиды, когда тебе не дали поиграть с самой красивой игрушкой, потому что она «не твоя». Или потому что ты сломаешь её. Его губы шевельнулись, он что-то сказал, но слова не долетели. Потом он резко развернулся и скрылся в тёмном проёме двери, ведущей внутрь ратуши. Исчез. Как призрак. Как тень.

Он ушёл. Не побеждённый в бою. Просто... не понятый. И не принятый.

Артём выдохнул, и вместе с выдохом из него, кажется, вышло последнее напряжение. Теперь можно было просто ждать. Он перевёл взгляд на Веру. Она снова смотрела на него, и в её глазах он увидел то же понимание. Она тоже видела уход Кирилла. И тоже не чувствовала триумфа. Только усталое «ну, наконец-то».

С площади доносился нарастающий гул — но уже не паники, а организованной суеты. Завывали сирены скорых и полицейских машин, которые с трудом пробивались через перекрытые улицы. Слышались голоса через мегафоны: «Осторожно! Проходите! Пострадавших — сюда!». По краю площади, пробиваясь сквозь толпу, двигались люди в тёмной униформе с эмблемой ИИЖ на плечах — группы быстрого реагирования. Они расчищали путь медикам, оттесняли любопытных, оказывали первую помощь.

Артём видел, как один из таких отрядов, возглавляемый знакомой фигурой в потрёпанной шинели, двигается прямо к ним. Стас Воробьёв шёл впереди, его лицо было серым от усталости и копоти, но он шёл быстро, решительно, раздвигая людей. За ним семенила Любовь Петровна, закутанная в огромный платок, с огромной сумкой-аптечкой. И ещё пара техников с носилками.

Через пару минут они были рядом. Стас остановился над ними, окинул взглядом, и его лицо дрогнуло — то ли от облегчения, то ли от ужаса при виде того, во что они превратились.

— Боже правый... — пробормотал он, опускаясь на корточки рядом с Артёмом. — Живы? Оба?

— Пока... да, — прохрипел Артём.

Стас кивнул, быстро, по-деловому, но его глаза выдавали эмоции. — Не двигайтесь. Сейчас осмотрим.

Любовь Петровна уже возилась около Веры, её тонкие, быстрые пальцы проверяли пульс, заглядывали в зрачки, осторожно промокала кровь с лица. — Шок, перегрузка, множественные микроразрывы капилляров, вероятно, внутренние кровоизлияния... но жива, Станислав Иванович, жива. Сердце бьётся, дыхание есть. Надо срочно в стационар.

— И его тоже, — Стас указал на Артёма. — Грудь... что это?

Он осторожно отодрал обгоревшие лохмотья пальто. Под ними зиял ужасный ожог — чёрная, пузырящаяся кожа вокруг впадины, где когда-то был вшит «Осколок». Теперь там была лишь обугленная плоть и куски оплавленного, почерневшего материала. Техники ахнули. Стас сжал губы.

— Чёртов «Осколок»... Я же говорил... — он не закончил, махнул рукой. — Аккуратно на носилки. Оба. Быстро!

Артёма и Веру бережно, с невероятной осторожностью подняли и уложили на жёсткие алюминиевые носилки. Когда техники поднимали Веру, она слабо застонала, но не открыла глаза. Морфий, потревоженный, жалобно пискнул и забился, но не стал атаковать, просто плотнее прижался к её шее, как бы защищая. Любовь Петровна накрыла его краем одеяла.

— И это... существо... тоже с нами, — сказала она твёрдо. — Оно часть её. Не трогать.

Никто не спорил.

Их понесли через площадь. Артём, лежа на спине и глядя в небо, видел мелькающие огни, лица склонившихся над ним людей, слышал обрывки разговоров:

«...главные, те самые, что с колодцем...»

«...они всё остановили, видел...»

«...как живые остались?..»

Его несли мимо колодца. Чёрная вода в нём была неподвижна, как зеркало, отражая мигающие синие огни машин. Ничего не напоминало о том, что всего полчаса назад из него бил свет. Он был просто старым колодцем. Символом. И якорем.

Потом их погрузили в заднюю часть специально оборудованного фургона ИИЖ с красными крестами на бортах. Двери захлопнулись, отрезав внешний мир. Внутри пахло антисептиком, озоном и холодным металлом. Рядом на койке лежала Вера, её уже подключили к капельнице и мониторам, которые тихо пищали, показывая слабые, но стабильные жизненные показатели. Артёма уложили рядом, начали обрабатывать ожог. Боль от прикосновений была острой, но он почти не чувствовал её — тело онемело, сознание уплывало. Он видел, как Любовь Петровна сидит между ними, держа за руки обоих — его и Веру. Её ладони были тёплыми, сухими, и от них шёл странный, успокаивающий покой.